По одну сторону от Ингеборги стояла Кирстен, по другую – Марен, а прямо перед ней – Сёльве, такая хорошенькая в своей красной шерстяной юбке и кружевном белом воротничке. Сёльве смеялась, но ее взгляд был печальным.
Музыки не было, и, когда они начали танцевать, мужчины перестали петь. Ингеборга чувствовала на себе их тяжелые, осуждающие взгляды. Марен еще крепче сжала ее руку. Ингеборга искоса глянула девушку и увидела, что губы у той шевелятся, словно в безмолвной молитве. Только это была не молитва. В шуме ветра пробивались слова –
Они медленно кружились в танце под косыми взглядами притихших соседей, и голос Марен звучал все смелее и громче.
Ингеборга знала, что должна прекратить этот танец. Она понимала, что делает что-то неправильное, нехорошее. Но тело не слушалось. Тело хотело плясать. Она никогда раньше не слышала песню, которую пела Марен, но ей почему-то казалось, что она знает слова.
Чьи рыжие кудряшки? Медные кудри Сёльве, сверкавшие под полуночным солнцем? Или огненно-рыжие локоны ее сестренки Кирстен, особенно яркие при ее бледной коже? Но в голове Ингеборги настойчиво вертелся образ рыжих волос ее матери: золотистые безрассудные реки.
Марен поймала ее взгляд и дерзко вскинула голову. Ингеборге захотелось петь вместе с ней, ощущая на губах вкус пьянящей свободы. Он будет терпким и сладким, наверняка. Да, ей хотелось петь вместе с Марен Олафсдоттер.
Они кружились как вихрь. Вчетвером. Приплясывая в бойком ритме странной песни Марен. Вдова Крёг вышла вперед и приподняла свою клюку. Ингеборга внутренне сжалась, готовясь к тому, что сейчас вдова треснет ее по спине и велит прекратить этот позорный спектакль. Однако старуха, вопреки ожиданиям, не разбила их крошечный хоровод. Вовсе нет. Она стукнула палкой по плотному влажному песку. Один раз, второй, третий.
Другие женщины тоже не отвернулись от них. Неужели горячка летнего солнцеворота вскружила им головы и сбила с истинного пути? Одна за другой женщины выходили вперед и присоединялись к их пляске.
Первой была Барбара Олсдоттер, вставшая в круг между Сёльве и Кирстен. Ингеборге пришлось отпустить руку Кирстен, чтобы впустить в хоровод Мэритт Расмусдоттер, которая привела с собой Карен Олсдоттер, а затем и ее сестру Гундель. Вслед за сестрами и матерями подтянулись и дочери. Все девушки из их деревни. Кольцо танцующих женщин увеличилось так, что теперь Кирстен оказалась прямо напротив Ингеборги, по другую сторону круга. Она радостно улыбалась, ее рыжие кудряшки разметались по плечам. Они плясали под шум морского ветра, крики птиц в небе и стук трости вдовы Крёг.
Долго ли они танцевали? Наверное, не так уж и долго. Но казалось, что целую вечность. Мужчины притихли, внезапно протрезвев.
Кто из них, растревоженный видом жены, пляшущей в хороводе, побежал к дому пастора и попросил его скорее вернуться на пляж, потому что в их женщин, как видно, вселились бесы?
– Немедленно прекратите эту дьявольскую забаву! – Пастор Якобсен выскочил на песок, его черные одежды хлопали на ветру, словно крылья огромного баклана.
Но руки пляшущих женщин как будто срослись друг с другом. Они не сумели бы разорвать круг, даже если бы захотели. Они были словно околдованы, но не дьяволом, нет – друг другом.
Хоровод разбили мужья. Стрикке оттащил Сёльве в сторонку и встряхнул ее, словно тряпичную куклу. Ингеборга заметила, как горело лицо Марен, когда та вклинилась между дядей и его женой. Женщины бросились врассыпную. У кого-то на лицах еще сияли улыбки, таившие радость свободы. Кто-то растерянно хмурился, словно очнувшись от чар.
Пастор Якобсен продолжал их укорять, теперь обращаясь к престарелой вдове Крёг, которая перестала стучать своей палкой. Она с недоумением смотрела на священнослужителя, полыхавшего праведным гневом.
– Я был о тебе лучшего мнения, Доретта Крёг, – говорил ей пастор. – Даже не знаю, что на это скажет купец Браше.
К Ингеборге подбежала Кирстен с блестящими от слез глазами.
– Что плохого мы сделали, Инге?
Прежде чем Ингеборга успела ответить, сзади раздался скрипучий женский голос.
– Танцы суть изобретение дьявола, дитя.
Ингеборга резко обернулась. Жена Генриха Браше стояла, прямая как палка, с отвращением глядя на происходящее на пляже. Бледные, почти бесцветные завитки волос выбивались из-под ее белого чепца. Она стояла, скрестив руки на груди, высокая и тонкая, как каменный столб.
