Стаутон впечатлял даже врагов, на коллег он давил своим бешеным темпераментом, горделивой осанкой и вольным потоком идей. Для человека вроде Фрэнсиса Нёрса это был весьма серьезный противник. Безупречно исполнительный Сэмюэл Сьюэлл часто брал сторону главного судьи. Сьюэллу, наверное, принадлежал рекорд посещаемости зала суда. Да и жившие рядом с салемской ратушей Хэторн и Корвин, похоже, вовсе не уходили с заседаний. Пятидесятидвухлетний Бартоломью Гедни, состоятельный землевладелец из Салема, имевший интересы в Мэне, также ратовал за примирение с Англией. Он также сотрудничал с Андросом, пока не примкнул к его врагам. Будучи врачом, Гедни любил изысканные вещи. Скорее всего, он был одет лучше остальных судей; у него, редкого счастливчика в городе Салеме, даже имелось бархатное седло [55]. Все трое салемских мужчин ясно дали понять, кому они благоволят, во время предварительных слушаний. Уважаемый человек Джон Ричардс обратился к Коттону Мэзеру и получил ответ. Уэйт Стилл Уинтроп во времена Андроса тоже оставался его советником вплоть до восстания [56]. Государственная служба не слишком отвлекала его внимание от имущественных вопросов, судебных тяжб и вопросов моды[92]. Он не был энергичным или оригинальным мыслителем, к тому же обычно терял присутствие духа в обществе представительных мужчин. Судья Питер Серджент, сказочно богатый бостонский торговец, остается для нас загадкой – возможно, потому, что держался на расстоянии от зала суда Уильяма Стаутона.
Как и некоторые его коллеги, 6 июля 1692 года Стаутон был в Кембридже на торжествах по поводу вручения дипломов Гарварда [57]. Это был шумный праздник, где пафосные речи на латыни, греческом и древнееврейском мешались с зазывными криками уличных торговцев. Здесь, вероятно, потчевали лососем и каперсами, апельсинами и ананасами. О склонности к излишествам можно судить по дошедшему до нас факту: выпускникам позволялось выпить не более одиннадцати литров вина. Ректор университета Инкриз Мэзер в то утро вручил бакалаврские дипломы шестерым молодым людям. Отец как минимум одного из них на празднике отсутствовал: среди новоиспеченных выпускников был сын Джона Олдена, деятельного торговца, в то время сидевшего в тюрьме за колдовство. (Брат парня тоже не смог прийти: он оставался в плену у индейцев, отцу не удалось его вызволить.) А в деревне Салем семейство Нёрс устроило собственный праздник без важных гостей и лакомств: через несколько дней после отлучения от церкви губернатор Фипс отменил решение судьи Стаутона и помиловал Ребекку Нёрс.
Фипс в тот период готовил новую экспедицию в Мэн, закупал провизию и возвращал несколько сотен ополченцев на действительную службу. Он передал полномочия на время своего отсутствия Стаутону. Вице-губернатор, вне всякого сомнения, с самого начала собирался сменить на посту буйного полуграмотного губернатора. Особенной симпатии между ними не наблюдалось, у них едва не доходило до драки в прошлом, и впредь это повторится. (Стаутон сейчас подчинялся человеку, которого несколько лет назад по тайному приказу должен был арестовать в случае измены. Подозревали, что Фипс обманывает корону, и Стаутон считал это вполне вероятным) [59]. Снимая обвинения с Нёрс, губернатор Фипс выразил сомнения если не в колдовстве, то в способности суда его доказать. Он не был одинок. В середине июля один видный голландский торговец напрямую писал Инкризу Мэзеру о своем недоумении по поводу происходящего [60]. Конечно, бог снова наказывает Новую Англию. Но идея договора с дьяволом ему кажется невообразимой, как и предположение, что ведьмы могут на расстоянии истязать своих жертв или обрушить церковь. В то же время околдованные ведут себя так, «словно утратили рассудок и никак не могут прийти в чувство». Если они попросту не умалишенные, может, тогда одержимые? Может, Мэзеру стоит каким-то образом указать всем на их «суеверия и ошибки»?
