Оставалась еще одна проблема. 25 августа 1706 года Энн Патнэм – младшая стояла перед конгрегацией деревни Салем, ожидая принятия в полноправные члены церкви. Ей было двадцать семь. Родители умерли, оставив на ее попечении девять братьев и сестер. Замуж Энн не вышла. В более благоприятные времена она подверглась нападению минимум шестидесяти двух ведьм и колдунов. Среди них – ее бывший пастор, теперь мертвый; соседка, теперь мертвая; юная Дороти Гуд, теперь сошедшая с ума. Она свидетельствовала под присягой против семнадцати из девятнадцати повешенных. В течение восьми месяцев вся община ловила каждое ее слово. Сейчас она стояла тихо, а новый пастор – с той самой кафедры, в которую она, как безумная, когда-то тыкала пальцем, указывая на желтую птичку во время проповеди Лоусона, – зачитывал ее признание. Бывшая провидица просила прощения у односельчан, родственников которых обрекла на арест или осуждение. Она глубоко сожалеет, что стала причиной такой беды. В частности, Энн приносит извинения семьям Нёрс, Эсти и Клойс, ряды которых в деревенской молельне к 1706 году сильно поредели. Они были невиновны. Энн дважды напомнила собравшимся, что действовала в тесной связке «с другими». Тот, кто писал текст ее заявления, явно держал перед глазами извинение присяжных: как и они, Энн признавала, что вела себя «невежественно и неосознанно» [59]. Она тоже не могла «ни понять, ни вынести таинственного морока, насланного силами тьмы и князем, господствовавшим в воздухе». Трижды в этом коротком выступлении она указывает, что была «инструментом» в его замысле.
Не требовалось дальше искать виновника. Это он – их постоянный и безжалостный спутник, так неумолимо присутствовавший в воздухе, которым они дышали, обитатель каждого массачусетского городка – вынуждал их творить такие вот вещи. В салемской деревне, как и везде, он снова выполз на передний план, все о нем говорили. В особенно пылком обращении Мэзера 1693 года дьяволы так и кишат повсюду, «наблюдая, желая, пытаясь нас пожрать» [60]. А тем временем ситуация мало-помалу менялась. Ведьмы и колдуны постепенно превращались в мучениц и мучеников. Пройдут годы, прежде чем кто-нибудь спросит: а чей это был морок; прежде чем кто-нибудь посмеет предположить, что судьи сами были подручными главного мага, что их, а не деревенских девочек следует считать «глупыми слепцами», одержимыми, пусть лишь «невежеством и безрассудством» [61]. Но это все равно не давало ответа на вопрос: что же все-таки произошло?
Требования возмещения становились все более эмоциональными, и в 1710 году массачусетские законодатели учредили комитет по обработке прошений и реабилитации салемских пострадавших. (И все равно они продолжали считать, что просто осудили не тех подозреваемых ведьм и колдунов.) В октябре 1711 года большинству жертв вернули добрые имена, а некоторые семьи получили компенсации тюремных издержек, но ответственности никто так на себя и не взял. Новое постановление оправдывало тюремщиков, констеблей и шерифов. О судьях в нем не говорилось. Многие спорили с логикой комитета, которая оставляла открытыми старые раны и всюду добавляла новых оскорблений. Мэзер специально приехал в Салем, «дабы попытаться излечить там всякую склонность к раздорам» [62]. Абигейл Хоббс была вознаграждена за свое эпатажное признание. У Уильяма Гуда, обвинившего собственную жену, дела шли особенно хорошо. Требования возмещения убытков не прекращались, но никто из причастных к этим убыткам не бежал с позором. Мы знаем, что только один свидетель раскаялся, уже на смертном одре, и признал, что его показания против Бриджет Бишоп безосновательны [63]. Искать виновных казалось бессмысленным, как казалось невозможным искать смысл в событиях 1692 года. Мало кто был невиновен – за исключением разве что повешенных.
