– Ну гермафродитами таких людей называют, у которых и женские, и мужские половые признаки. – блеснула я эрудицией. Хотя откуда такому человеку взяться в нашей деревне? Тут каждый знает про другого все его болезни и тайны, так что Костя бы никак не смог столько лет хранить эту тайну.
– Не знаю, – развела руками Клопиха. – Шибко странная загадка.
Клопиха смотрела на блинчики застывшего воска, что-то шептала себе под нос.
– А может быть, двое человек замешаны, – наконец сказала она. Ткнув пальцем в одну карту, она подняла на меня блестящие глаза.
– Гляди, видишь? – я посмотрела на изображение карты, которую мне показывала баба Шура. На карте была изображена белка в дупле, заполненном орехами. – Деньги! Большие деньги здесь замешаны.
Деньги? Светку убили из-за больших денег? Ерунда какая-то. Я совсем перестала понимать. Да уж, действительно говорят, что гадалкам верить нельзя. Гадание наше превратилось в фарс.
Я кивнула, глядя на бабу Шуру:
– Хорошо, спасибо, баба Шура. Мы, наверное, пойдем. – я встала из-за стола. Ксюнька глянула на меня и поспешно вскочила, по всей видимости, испугавшись, что я уйду и оставлю ее наедине с гадалкой.
– Спасибо, баба Шура, большущее вам, – прогудела Ксюнька.
Баба Шура отмахнулась от нас, как от мух.
– И что мне ваше "спасибо"? Пензия у меня мизерная – недовольно сказала она, собирая карты. Ксюнька спохватилась, принялась шарить по карманам своего платья.
– Вот, баба Шура, благодарность. – Ксюнька положила на стол пятисотрублёвую купюру. Клопиха стрельнула глазами на деньги и вопросительно глянула на меня. Я стушевалась, принялась шарить по карманам джинсов и, слава богу, что в кармане оказалось несколько смятых сотенных купюр.
Мы вышли из дома Клопихи со странными чувствами. Ксюнька была радостно-тихой, а я растерянной. В голове звучал голос бабы Шуры – «кровь одна, а лика – два». Что бы это могло значить? Понятно, что это не Костя, потому что явление гермафродита было бы уже за гранью. Но кто? И что значит эта фраза?
Ночь уже вовсю царствовала в деревне. Полная луна смотрела насмешливо на нас. За калиткой стали видны кладбищенские кресты, мертвая тишина царила на кладбище. Вдруг от забора отделилась фигура в длинной черной рубахе и бросилась к нам. Я заорала и попыталась бежать, но тут мужской голос властно приказал мне: «Стой!». Это был отец Прокоп. На фоне кладбища, под серебристым светом луны отец Прокоп выглядел торжественно и пугающе.
– А ну, признавайтесь! Гадать ходили? – пророкотал он, глядя снизу вверх на Ксюньку.
Ксюнька, потупившись, склонила голову, а я пискнула:
– Нет.
– Обманываете? А ну, признавайтесь, обманываете? Покарат господь вас за дела темные, колдовские! Попадете вы в гиену огненну… – Глаза батюшки блеснули. Худощавый и мелкий, он зачем-то воинственно сжимал кулаки.
– Не обманываем, батюшка, – снова соврала я и покосилась на звездное небо. Мне представилось, как оно разверзается, чтобы покарать меня. И сделалось мне вдруг зябко и страшно.
Отец Прокоп открыл рот, чтобы рассказать нам подробно о каре господней, как вдруг со стороны кладбища вдруг раздался жуткий стон, и священнослужитель застыл. Меня тут же продрал мороз до самых костей.
– Восподь, это что же такое? – бесцветно прошептала Ксюнька. «Восподь» Ксюньке не ответил, зато жуткий стон повторился, а затем послышалась возня, словно мертвые из своих могил поднимались.
Отец Прокоп позабыл о наших делах колдовских, перекрестился и стал читать «Отче наш».
«Господи,– подумала я, – вот и расплата за гадания, вот и допрыгалась я!». Ксюнька вдруг завыла белугой, чем еще больше напугала меня, схватила за подмышки отца Прокопа, подняла его своими здоровенными руками и затрясла.
– Каюсь я, каюсь, батюшко! Гадали! Отпусти грех, родненький, не дай в гиене огненной погибнуть!.. – басовито проорала она.
Отец Прокоп завертелся ужом, высвобождаясь из железной хватки. Выскользнул-таки из рук Ксюньки, встал ногами на земную твердь. Но Ксюнька снова его схватила, видимо, полагая, что только ряса может спасти ее от гиены огненной.
Мелькнули меж могильными крестами две черные тени. Покачиваясь и постанывая, они медленно двинулись в нашу сторону. Мертвецы, – с диким ужасом поняла я.
Я не могла сдвинуться с места. Ноги подкосились в бессилии, и я упала на задницу. Отец Прокоп обнялся с Ксюнькой, и стоя они, как две скалы – одна побольше, одна поменьше – принялись нараспев читать молитву. Точнее, читал отец Прокоп, а Ксюнька подвывала ему. И под эту молитву, как в страшном сне приближались к нам неумолимо два мертвеца. В эти жуткие секунды луна, видимо, от греха подальше, спряталась за неизвестно откуда взявшуюся тучу, и стало темно, как в погребе.
Скрипнула кладбищенская калитка. Я натурально захныкала от страха.
Мертвецы приблизились к нам, и один из них вдруг сиплым голосом дяди Феди – алкоголика спросил:
– Об чем ревете? Случилось чего?
Хорошо, что я сидела на земле. Хорошо, что и вскочить не могла в сию секунду. Иначе бы за пережитый страх и ужас я бы этого дядю Федю на месте прибила!
– Вы что тут делаете? – прошептал отец Прокоп.