Заголосила Наталья Степановна. Прижимая бледного Васеньку, сына Светы, одной рукой, другой она закрывала себе рот, но тщетно, плач ее коробил всем души. Все начали всхлипывать, промокать белыми платочками глаза. В какой-то момент я зачем -то повернулась к воротам кладбища и увидела спешно удаляющуюся мужскую фигуру. Витя Шмелев.
После похорон и поминок люди долго не уходили. Толкались во дворе, тихо переговаривались, курили, качали головами. Всем еще хотелось побыть на, так сказать, «интересном мероприятии». Свадьба ли, похороны ли, – для деревенского люда какое-никакое развлечение.
Зорко следил за людьми Прошка – пастух, стоя возле дровней и засунув руки в карманы. С тихим смехом что-то рассказывала стайке женщин тетка Маша Шамова. Не может она чтобы не смеяться. Даже на похоронах найдет, какую байку рассказать. Не замолкали двое закадычных друзей – дядя Федя и дядя Миша, уже изрядно подпившие и гордые тем, что копали могилку, посмеивались и, перебивая друг друга, вещали о том, как уснули на кладбище, а потом напугали самого отца Прокопа. С их слов выходило, что отец Прокоп – личность, оказывается, очень романтическая, – устроил себе свидание возле кладбищенских ворот, стоял, обжимался с Ксюнькой Куприяновой, а тут они, мол, вынырнули прям из-за крестов и всю малину влюбленным испортили и так напугали их, что отец Прокоп могучей Ксюньке аж на руки запрыгнул.
– А можа! – неприлично громко закричал дядя Миша, задыхаясь от восторга: – А можа Ксюшка своей грудью подкармливает батюшку?! Можа они и встречаются тайком возле кладбища, шоб никто не заподозрил, что батюшка молока грудного любитель?! А?
Все прыснули откровенно, уже не стесняясь. Сложив на груди могучие руки, Ксюнька прогудела:
– А можа ты заткнешься, дядя Миша! Чтоб тебе собака язык твой болтливый вырвала!
Сам священнослужитель, глядя на них, поминутно цокал языком и осуждающе тряс жидкой бороденкой. Но те не замечали его, да и вообще никого не замечали. Наконец, Прошка подошел к ним и что-то тихо сказал. Дядя Миша и дядя Федя смолкли, стушевались и гуськом, друг за дружкой двинулись к калитке.
Из дома вышел участковый Петя. Выглядел он после обильной еды и питья немного ошалело. Козырек полицейской фуражки залихватски смотрел вверх. Из-под нее торчали мокрые волосы. Глаза блестели. Увидев меня, он украдкой махнул мне, – подойди.
Мы отошли от народа, остановились возле палисадника, в котором буйной зеленью росли морковь, свекла, укроп и другие овощи. Петя оглянулся, удостоверился, что нас никто не слышит, и сказал:
– Костя сознался.
Я скривилась.
– Прям, сознался?
– Он рассказал, что жена долгое время изменяла ему с Витей Шмелевым.
– Это я уже знаю.
Петя развел руками.
– Все ведь ясно. Убил из ревности.
– То есть, он не сознался? – уточнила я.
Петя демонстративно вздохнул и стал смотреть на людей, толпившихся на крыльце. Я терпеливо ждала.
– Чего ты к словам цепляешься? – наконец, лениво сказал он. – Понятно же, что тут недолго осталось. Мотив же понятен.
На Петином круглом лице выступали микроскопические капельки пота. На голубой рубашке виднелись темные пятна в районе подмышек. Весь он мялся, и это его поведение никак не вязалось с той уверенностью, с какой он говорил о Косте. Казалось, что разговор о Косте был лишь предлогом для другого разговора, более важного для Пети.
– Ну это так. Чтоб ты знала. Я вообще – то кое-что другое хотел спросить.
– Ну?
Петя глубоко вдохнул в свою могучую грудь летний теплый воздух и выпалил:
– Если хочешь, можем пойти ко мне, посидим, я вина купил.
Я оторопела. Уж не его ли имела ввиду баба Шура Клопиха, когда сказала, что мой суженый в деревне? Нет уж. Точно не Петя. Боже упаси!
– Ты серьезно? Прям, вот с кладбища меня сразу на свидание зовешь?
– Ну а что? Мы же живые… – Петя густо покраснел, царапнул фуражку с головы и брякнул: – нам жить надо.
Я тоскливо вздохнула. Всем жить надо. И все хотят жить, потому и посмеиваются, болтают, лишь бы не думать о смерти, лишь бы поскорее стереть из памяти ее лик. Так уж устроен человек. И винить кого-то за то, что не успели похоронить Светку и уже смеются, нельзя.
Естественно, никуда я с Петей не пошла. Дождавшись, когда, наконец, разбредется народ, я вместе с мамой и другими женщинами перемывала посуду, убирала в доме покойной подруги.
Вечером, уложив в кровать Васеньку и попрощавшись с Натальей Степановной, я вышла из их дома и услышала на заднем дворе такой звук, словно кто-то хлопал калиткой о забор. Бух, бух, бух!..