Спустя целое поколение, уже для второго Георга, Гендель украсил еще один праздник на открытом воздухе. В честь мира в Экс-ла-Шапель правительство устроило фейерверк в Грин-парке и поручило Генделю написать музыку для королевского фейерверка. Когда она была отрепетирована в Воксхолл-Гарденс (21 апреля 1749 года), двенадцать тысяч человек заплатили по тогдашнему курсу немалую сумму в два шиллинга, чтобы послушать ее; толпа была настолько велика, что движение на подъезде к Лондонскому мосту было задержано на три часа — «вероятно, это самая потрясающая дань, которую когда-либо получал композитор».67 27 апреля пол-Лондона протиснулось в Грин-парк; пришлось снести шестнадцать ярдов его стены, чтобы дать им возможность войти вовремя. Оркестр из ста музыкантов играл музыку Генделя, а в небе сверкали фейерверки. Возведенное по этому случаю здание загорелось, толпа запаниковала, многие пострадали, двое погибли. Все, что осталось от праздника, — это музыка Генделя. Созданная в честь победоносной войны и для того, чтобы быть услышанной на расстоянии, она представляет собой грохот браво и грохот барабанов, слишком шумный для слуха адажио; но одна часть largo с благодарностью ложится на уставшие нервы.
Англия наконец-то полюбила старого немца, который так старался стать англичанином. Ему это не удавалось, но он старался, вплоть до того, что ругался по-английски. Лондон научился прощать ему массивное телосложение, широкое лицо и пухлые щеки, ноги-бабочки и тяжелую походку, бархатный алый фрак, трость с золотым набалдашником, гордый и надменный вид; после всех своих сражений этот человек имел право выглядеть как завоеватель или, по крайней мере, лорд. Его манеры были грубыми, он с любовью и яростью наказывал своих музыкантов, ругал публику за разговоры на репетициях, угрожал дивам насилием. Но свое оружие он заглушал юмором. Когда Куццони и Бордони устраивали на сцене потасовки, он спокойно говорил: «Пусть дерутся»; и сопровождал их истерики веселым гоблигато на литаврах.68 Когда один певец пригрозил прыгнуть на клавесин из-за того, что аккомпанемент Генделя привлекает больше внимания, чем пение, Гендель попросил его назвать дату предполагаемого выступления, чтобы его можно было прорекламировать, ибо, сказал он, «больше людей придет посмотреть, как вы прыгаете, чем послушать, как вы поете».69 Его бонмоты были столь же замечательны, как и у Джонатана Свифта, но для того, чтобы наслаждаться ими, нужно было знать четыре языка.
В 1752 году он начал терять зрение. Во время написания «Иефтиды» зрение настолько помутнело, что он был вынужден остановиться. На рукописи с автографом, хранящейся в Британском музее, есть странные нарушения — «стебли, расположенные на некотором расстоянии от нот, к которым они принадлежали, и ноты, которые явно потеряли свой путь».70 У подножия страницы появляется строка композитора: «Дошли до настоящего времени, среда, 13 февраля. Не могу продолжать из-за левого глаза». Десять дней спустя он написал на полях: «23 февраля, немного лучше. Возобновил работу». Затем он сочинил музыку на слова «Наша радость теряется в горе… как день теряется в ночи».71 4 ноября газета The General Advertiser сообщила: «Вчера Джордж Фредерик Хендел, эсквайр, был прооперирован [по поводу катаракты] Вмом Бром-филдом, эсквайром, хирургом ее королевского высочества принцессы Уэльской». Операция казалась успешной, но 27 января 1753 года лондонская газета сообщила, что «мистер Хендель, к несчастью, окончательно потерял зрение». Позднее сообщалось, что он сохранил остатки зрения до самой смерти.
Он продолжал сочинять и дирижировать еще семь лет. За шесть недель (с 23 февраля по 6 апреля 1759 года) он дал два представления «Соломона», одно — «Самсона», два — «Иуды Маккавея», три — «Мессии». Но, выйдя из театра после «Мессии» 6 апреля, он потерял сознание, и его пришлось нести до дома. Придя в себя, он попросил еще одну неделю жизни: «Я хочу умереть в Страстную пятницу, в надежде воссоединиться с добрым Богом, моим милым Господом и Спасителем, в день Его Воскресения».72 К своему завещанию он добавил кодицил, в котором завещал тысячу фунтов Обществу поддержки умерших музыкантов и их семей, а также значительные суммы тринадцати друзьям и «моим служанкам по одному годовому жалованью». Он умер в Страстную субботу, 14 апреля 1759 года. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве 20 апреля, перед «величайшим скоплением людей всех сословий, когда-либо виденных по такому или какому-либо другому случаю».73
