Чемпионом прелюбодеяния и образцом моды в эту эпоху был Луи Франсуа Арман де Виньеро дю Плесси, герцог де Ришелье, внучатый племянник сурового кардинала. Дюжина титулованных дам поочередно ложилась в его постель, привлеченная его рангом, богатством и репутацией. Когда его десятилетнего сына упрекнули за медленные успехи в латыни, он ответил: «Мой отец никогда не знал латыни, и все же у него были самые красивые женщины во Франции». Это не помешало герцогу быть избранным во Французскую академию на двадцать три года раньше своего друга и кредитора Вольтера, который был на два года старше его. Однако общественное мнение не одобряло его, когда он служил поставщиком наложниц для короля. Мадам Жеффрин запретила ему входить в свой круг как «épluchure [избранному собранию] великих пороков». Он прожил до девяноста двух лет, избежав революции на один год.
Таковы были отношения супругов, можно представить себе судьбу их детей. В дворянской среде к ним относились откровенно как к помехе. При рождении их отдавали мокрым кормилицам, их воспитывали гувернантки и репетиторы, они лишь изредка виделись с родителями. Талейран говорил, что никогда не спал под одной крышей со своими отцом и матерью. Родители считали разумным сохранять почтительную дистанцию между собой и своими отпрысками; близость была исключительной, фамильярность — неслыханной. Сын всегда обращался к отцу «месье», дочь целовала руку матери. Когда дети вырастали, их отправляли в армию, в церковь или в женский монастырь. Как и в Англии, почти все имущество доставалось старшему сыну.
Такой образ жизни продолжался в среде придворной знати вплоть до воцарения Людовика XVI в 1774 году. В другом аспекте он свидетельствовал об утрате религиозной веры в высших слоях общества; христианская концепция брака, как и средневековый идеал рыцарства, были полностью отброшены; стремление к удовольствиям было более откровенно «языческим», чем когда-либо со времен императорского и упадочного Рима. Во Франции XVIII века было опубликовано множество работ по нравственности, но книги, содержащие преднамеренные непристойности, были в изобилии и широко распространялись, хотя и подпольно. «Французы, — писал Фридрих Великий, — и прежде всего жители Парижа, были теперь сибаритами, развращенными удовольствиями и легкостью». Маркиз д'Аржансон около 1749 года увидел в упадке нравственной чувствительности еще одно предзнаменование национальной катастрофы:
Сердце — это способность, которой мы ежедневно лишаем себя, не давая ей упражнений, в то время как ум постоянно оттачивается и совершенствуется. Мы становимся все более и более интеллектуальными…. Я предсказываю, что это царство погибнет от угасания способностей, идущих от сердца. У нас больше нет друзей; мы больше не любим наших любовниц; как же мы будем любить нашу страну?… Люди ежедневно теряют часть того прекрасного качества, которое мы называем чувствительностью. Любовь и потребность любить исчезают…. Расчеты на проценты поглощают нас постоянно; все превращается в торговлю интригами…. Внутренний огонь гаснет от недостатка питания; сердце охватывает паралич.
Это голос Паскаля, говорившего за Порт-Рояль, голос Руссо за поколение до Жан-Жака, голос чувствительных духов в любую эпоху интеллектуального брожения и освобождения. Мы еще услышим его.
Никогда еще безрассудная мораль не была так позолочена изысканностью манер, элегантностью одежды и речи, разнообразием удовольствий, очарованием женщин, цветистой вежливостью переписки, блеском интеллекта и остроумия. «Никогда ни во Франции, ни в современной Европе, ни… в мире с тех пор не было общества, столь изысканного, столь умного, столь восхитительного, как французское общество XVIII века». Французы, говорил Хьюм в 1741 году, «в значительной степени усовершенствовали это искусство, самое полезное и приятное из всех, l'art de vivre, искусство общества и беседы». Именно к концу этого периода в обиход вошло слово «цивилизация». Оно не появилось ни в словаре Джонсона в 1755 году, ни в «Большом словаре», изданном в тридцати томах в Париже в 1768 году.
