Но довольно о научном вкладе Толмена. О многом я так и не упомянул, но мне хотелось бы рассказать немного о личном стиле Толмена. Эдвард Чейс Толмен был необыкновенной личностью — и как ученый, и как преподаватель, и как человек. Как ученый, он всегда готов был задавать вопросы, сомневаться, он относился к себе и своим идеям с чувством юмора. Удивительно, насколько редко стали встречаться подобные качества, — и какими редкими, к слову сказать, они были и во времена Толмена. Однажды Толмен произнес речь (это могло быть и его президентское обращение), которую завершил показом коротенького фильма о своих экспериментах, где крыса находилась в лабиринте; так вот, в конце этой пленки он вмонтировал маленький, на полминуты, кусочек из мультфильма о Микки Маусе. Это было настолько характерно для Толмена — принимать серьезно тему исследований, предмет, а что касается себя самого, не бояться «лягнуть» себя и улыбнуться над этим. Когда Толмен описывал свою систему в одной из глав пятитомника Коха «Психология: Изучение науки» (Koch, Psychology: The Study of a Science) (как оказалось, это была его последняя публикация), в этом описании проявилось то же самое его противоречивое и самоуничижительное отношение к себе:
«Если впоследствии выяснится, что то, что я делал, оказалось не очень понятным или полезным, я готов привести в оправдание примерно полдюжины причин. Во-первых, я считаю, что время, подходящее для таких грандиозных или всеобъемлющих систем в психологии, какими я пытался сделать свои психологические системы, давно уже миновало. И потому, я полагаю, было бы более прилично и достойно предоставить этому отрезку относительно недавнего прошлого возможность самому «хоронить своих мертвецов»…»
Однако Толмен постоянно напоминает своим слушателям, что хотя он вечно уклоняется и извиняется, этот интеллектуальный стиль избран им исключительно из, так сказать, «любви к искусству». Говоря о себе, он однажды заметил:
«Я люблю думать о психологии с тех точек зрения, которые созвучны мне. Поскольку все науки, а психология в особенности, до сих пор погружены в такие глубокие бездны неясности и неизвестности, то самым лучшим для любого индивидуального ученого, особенно для любого психолога, было бы следовать собственному свету надежды и собственным стремлениям, как бы неадекватны они ни были. По существу, именно этим все мы и занимаемся. В конечном счете, единственным верным критерием является получение удовольствия. А я получал такое удовольствие».
Мне очень приятно, что Толмен мог это сказать в конце своей жизни.
Как университетский преподаватель, Толмен проявлял страстность в поисках истины. Но его никогда не волновали свои, так сказать, «ставки» в этих поисках. Он проявлял страстность в отношении своих студентов, но никогда не беспокоился об их приверженности к какой бы то ни было позиции. И наконец, он вкладывал страстность в процесс обучения, в процесс поиска правды; отсюда его отказ подписать клятву верности Калифорнийскому университету. В 1949 году, в пред верни завершения эры Маккарти, университет пытался добиться от своих факультетов клятвы в верности в соответствии с законом штата. В «Год клятвы» — 1949/1950 — именно Толмен стал лидером факультета, возглавившим борьбу против такой клятвы. Толмен отказался поставить свою подпись, но в характерной для себя манере указал, что в случае своего увольнения он мог бы предложить университету финансовое пожертвование. Он посоветовал своим молодым коллегам подписать клятву верности и предоставить продолжать борьбу тем преподавателям, у которых было более стабильное положение для ее ведения. Эти мужественные попытки принесли Толмену всеобщее одобрение. Он получил почетные степени от главных университетов страны, а когда он скончался 19 ноября 1959 года, «Вашингтон Пост» написала в своей передовице: «Его смерть на прошлой неделе является потерей не только для нации, но и для всего ученого мира».
Следующая статья представляет собой воображаемое интервью, которое я взял у доктора Келера в его доме в Нью-Гемпшире в июне 1967 года, незадолго до его смерти. Когда я подошел к дому, доктор Келер был во дворе: он колол дрова. Лезвие его топора сверкало; очевидно, инструмент всегда содержался в рабочем состоянии. Хотя доктор Келер занимался физическим трудом, он был одет в безукоризненно чистый костюм с галстуком и выглядел настоящим джентльменом.
