Изначально заглавие этой работы было следующим — «Тройной вклад в понимание человека», однако я решил его изменить, потому что сегодня кое-что сумел заметить: удивительное сходство в манере одеваться у мужчин и женщин. Глядя вокруг и отмечая подобные сходства, я внезапно осознал, что не должен был применять выражение «тройной вклад в понимание человека», поскольку использование слова «человек» (мужчина) для обозначения всего человечества может показаться оскорбительным по отношению к женщинам[3]. Поэтому разрешите мне сократить заглавие просто до «тройного вклада». Я также постараюсь в этой своей речи избегать «сексистского[4] языка».
Мое наблюдение о том, что мужчины и женщины, присутствующие в этой аудитории, внешне выглядят столь одинаково, побуждает меня пригласить вас к участию в неких интересных размышлениях. Очевидно, современные представители мужского и женского пола больше не имеют столь явных различий в самовосприятии, какие наблюдались между мужчинами и женщинами прежде. Если данное наблюдение верно, тогда моя исходная формулировка о мужской и женской роли, о том, что мужчины — это гордые, но сверхчувствительные обладатели пениса, а двигательным мотивом женщин является их зависть к главенствующей роли мужчин — представляется слишком наивной. Вероятно, этот же вывод относится и к моим взглядам на творческую способность мужчин и женщин. Хотя на первый взгляд, может показаться верным, что женщины выражают свою естественную потребность к творчеству, давая жизнь детям, а мужчины возмещают нехватку естественного творческого потенциала, занимаясь искусством и участвуя в войнах, подобные заключения, возможно, являются скорее фантазиями, чем правдой. Вполне вероятно, напротив, что женщины обладают творческим потенциалом, который веками оставался невостребованным и пребывал в «дремлющем» состоянии — потенциалом, который я так и не сумел распознать именно по причине его скрытого характера. В действительности женщины, если дать им такую возможность, способны развивать в себе таланты, которые могут показаться удивительными и совершенно неожиданными в рамках моей теории.
Без сомнения, то же самое можно сказать и о мужчинах, хотя я не думаю, что их когда-нибудь можно будет научить рожать детей. С другой стороны, насколько я помню, один из моих студентов, Бруно Беттелхейм, заявил, что он обнаружил у мужчин зависть к символическому чреву. Если дело действительно обстоит так, это свидетельствует об образовании некоего моста между полами. На этой основе я и собираюсь пересмотреть мою прежнюю формулировку в соответствии с имеющимися данными. Фактически подобный пересмотр моих теоретических выкладок уже начался. В своих ранних теориях я использовал термин «страх кастрации» для объяснения страха маленького мальчика перед наказанием за его сексуальное влечение к собственной матери. Однако сегодня я уже не рассматриваю такой страх как свойство, присущее исключительно представителям мужского пола. Просто эти два слова определяют тот ужас, который все люди, как мужчины, так и женщины, испытывают при мысли о возможности лишиться сексуальных удовольствий. Хотя у меня еще нет достаточных доказательств этому, я начинаю думать, что в одинаковых обстоятельствах мужчины и женщины могут обнаруживать большое сходство в поведении. Эта перемена созвучна многим другим изменениям, которые я внес в свою психоаналитическую теорию после обнаружения новых фактов.
Как, может быть, помнят некоторые из вас, я последним из психологов появился в университете Кларка в США в 1909 году. По этой причине я получил, если можно так выразиться, неоднозначный прием — возможно, не только потому, что американцы знакомились с моими трудами по скверному переводу на английский, выполненному моим другом, Бриллом. В то время Америкой, даже в большей степени, чем сегодня, правил пуританизм, и но этой причине американцы отвергали самые смелые принципы психоанализа. Конечно, меня это не слишком удивило; Венский университет отказал мне в профессорском звании и ограничился присвоением мне звания адъюнкт-профессора только потому, что я утверждал, что даже у детей есть сексуальные желания.
Говоря о сексуальных влечениях, я понимаю, что во многих странах Западной Европы найдутся люди, возлагающие на меня личную ответственность за распространенность инцеста[5]. Эти борцы за наложение табу на инцест заявляют, что мне не следовало менять свои ранние формулировки и указывать, что именно желание совершить инцест, а также акт инцеста связаны с неврозом. Мои критики заявляют, что я должен был придерживаться своей прежней идеи о том, что все страдающие неврозами люди в юности были жертвами сексуального насилия или подвергались сексуальным домогательствам. Они полагают, что если бы я не изменил своей формулировки о том, что все люди, страдающие неврозами, подвергались кровосмесительным домогательствам, сейчас в мире было бы меньше случаев инцеста.
