поясной нож с самоцветами на рукоятке.
За окном раздался надрывной выкрик махальщика: "Едут!"
Поспешно застегнув тонкосуконную однорядку и накинув на голову бархатную
скуфейку, шитую жемчугом, Хворостинин важно направился к выходу.
Боясь приехать первыми, гости подъезжали медленно, осмотрительно. Двор
наполнялся возками, рыдванами, конями. По указанию дворецкого, одних гостей
холопы вели под руки, другие шли сами, а третьи - целовальники, подьячие, разная
мелкая сошка - толпились у крыльца, ожидая, пока дворецкий позовет их на пир.
Хворостинин лобызался с равными себе. Они оставляли верхнее платье в
передних комнатах, но брали с собой шапки, а в них - тафтяные носовые платки с
золотою бахромою.
- Коням твоим не изъезживаться! Цветному платью не изнашиваться! -
говорили хозяину гости, входя через низенькие, обитые войлоком двери в сени.
Будто все приглашенные в сборе, но Хворостинин тревожился - грузинцев
нет... Ну и господь с ними! И тут же сожалел: или прохладно звал? Или дорогу не
нашли? Послать разве навстречу челядинцев с фонарями?
Но тут крыльцовая дверь распахнулась, и, сбрасывая белые с золотыми
позументами абы, торопливо вошли Дато и Гиви.
От неожиданности бояре на миг застыли и без стеснения стали разглядывать
грузин. Каких только алмазов, яхонтов, изумрудов не сверкало на диковинных,
отороченных мехом коротких кафтанах, у одного цвета спелой малины, у другого
цвета подсолнуха. Искры сыпались с перстней, унизывавших пальцы. Жемчуг
вперемежку с яхонтом вился вокруг шеи. Пластины из чеканного золота горели на их
поясах. Мягкие сапоги из голубого и красного сафьяна сверкали сапфировыми
звездочками, а над ними задорно подпрыгивали золотые кисти. Но еще больше
дивились бояре на невиданное оружие - кунды, индийские сабли с замысловатым
сочетанием камней на слоновой кости.
Изящные поклоны, которые посольские дворяне отвешивали сначала хозяину, а
потом, по старшинству, боярам, совсем расположили к ним именитую знать.
"Но откуда проведали, что Стрешневы выше Лопухиных?!" - поражался
Хворостинин.
И вдруг ни с того ни с сего шепнул надменному и строптивому боярину
Милославскому:
- Из знатных князей, царю иверскому ближние люди, только блюдятца шаховых
посланцев, оттого и рядятся в простое платье и на коней не саживаются.
И пока Милославский делился новостью с соседями, а те с другими боярами,
Хворостинин подхватил "барсов" и усадил рядом с собою по правую и левую руку.
Наступало время полпира.
Широко распахнулась дверь, вошла боярыня в темно-зеленом сарафане и
жемчужной кике, держа поднос с кубком. За нею следовали пестрой толпой сенные
девушки. Подойдя к старшему Морозову, боярыня низко ему поклонилась. Поклонился
ему и подошедший Хворостинин, в голос с женой проговорив:
- Не откажи в чести вина пригубить!
- За тобой следом, боярин! - ответил с поклоном Морозов, принял кубок и
осушил его. - Счастья и богатства дому вашему, а вам во здравие!
Застучали кубки. Боярыня вышла и вскоре вернулась, но уже в синем
атласном сарафане и в другом кокошнике. Снова пенился на подносе золоточеканный
кубок. Как раньше к Морозову, подошла она к Нарышкину и поднесла ему кубок:
- Не откажи в чести вина пригубить!
И опять ушла, и опять вернулась, но уже в вишневом сарафане и новом
уборе. С поясным поклоном поднесла она кубок Долгорукому. А там снова ушла и
снова вернулась, но уже в голубом сарафане с серебряными лилиями по полю. С
поясным поклоном поднесла она кубок Ромодановскому. И вновь уходила, и вновь
возвращалась - каждый раз в сарафане другого цвета, в другом кокошнике, -
подходила с кубком к каждому гостю, пока не обошла всех.
Как только Хворостинин опустился на свое место, стряпчий тотчас поднес
каравай черного хлеба, нарезанный ломтями. Хворостинин нарезал ломти на
маленькие кусочки и каждый кусочек особо передавал гостю:
- По примете дедовской: хозяйский хлеб злых духов отгоняет!
Покончив с последним ломтем, Хворостинин ударил в ладоши.
Вереницею, один за другим, вошли слуги, неся в руках дымящиеся мисы с
лапшою, со щами, с рассольником, со всевозможной ухой: и черной - с гвоздикой, и
белой - с перцем, и просто голой. Поначалу ели степенно, но по мере освобождения
жбанов, ковшей, кружек, чарок, многофунтовых кубков, достаканов, овкачей и
болванцев все веселели, чаще взлетало над столами:
- Отведай!
- Пригуби!
Пока бояре со всем рвением управлялись с мисами, стряпчий опустил перед
Хворостининым опричное - особое блюдо: огромный курник. Важно разрезал его
боярин на куски, разложил на блюдца и подал дворецкому знак. По наказу
Хворостинина дворецкий подносил эти блюдца гостям, соблюдая старшинство, и низко
кланялся:
- Жалует тебя боярин опричным блюдом. Сделай милость, порадуй хозяина!
Вставали Стрешнев, Пушкин, Лопухин, отвешивали поклон:
- Благодарствую за честь!
- На здравие! - отвечал Хворостинин, одаривал гостей посланными блюдами и
присоединял к дару кубки и стопы.
Гиви сосредоточенно считал по-грузински: "Раз суп, два суп, три суп..." А
когда досчитал до двадцати, боярин Милославский, ухнув, отвалился от стола. И
следом пошли пироги: слоеные, подовые, белые, с говяжьей начинкой, с заячьим
