Константинополя, ибо давно "лев Ирана" задумал поразить суннитов и овладеть
троном Османа, да хлынет кровь
нечестивца на его же шею! Вот тут могучее войско султана славных султанов и
обрушит на красноголовых свое
смертоносное оружие. И я клянусь своим мечом перебить у стен Константинополя
лапы непрошеному гостю! Лишь бы
верховный везир Хозрев-паша не запоздал с присылкой ко мне скоростного гонца...
Важные паши-советники словно онемели. Кровью и порохом запахло в "зале
бесед" Сераля. Уже чудились
бунчуки, скинутые с башен Стамбула, персидский лев, замахнувшийся мечом на Айя-
Софию, и оранжевое исфаханское
солнце, расплавляющее Золотой Рог.
"Что было невероятного в словах Саакадзе? Именно так и поступит шах
Ирана, извечный враг Турции". Внешне
сдержанный, Саакадзе украдкой наблюдал за султаном. Пальцы Мурада сводила не
конвульсия, а ненависть, - он, очевидно,
мысленно душил Сефевида, готовый повернуть империю, как дельфина, на Восток,
поставить под зеленое знамя с
полумесяцем не только турок, но и арабов, и египтян, и татар, и лазиков, дабы
живой заслон оборонял священную цитадель
"тени аллаха на земле".
Московские послы тоже убеждали его, потомка Османа и Фатиха, заключить
союз с царем Михаилом, чтобы сжать
Габсбургов в полукольцо. Как шербет, наполняли их речи сосуд его сердца.
Поддавшись уговорам, он, Мурад, устремил
свой взор в сторону Вены, и что же?! Казаки реки Дона не дремали - они совершили
дерзкий набег на берега Турции. Не
повторится ли и теперь это злодеяние?! Только не казаки на этот раз, а кизилбаши
используют слепоту султана. "Билляхи!
Пусть волны моря останутся зияющими, войско их будет потоплено! Так пожелал
пророк".
Осман-паша беззвучно шевелил губами, будто произносил молитву, - на
самом деле он хвалил себя. Верховный
везир не скупился на свирепые взгляды, стараясь пронзить ими грузинского
полководца, но посинел сам, как мертвец.
Испуганные паши, - уж слишком явно нависла угроза, - не поддержали Хозрев-пашу,
предпочитая лучше созерцать, как он
барахтается в помоях, выплеснутых самим же. Режап-паша одним глазом ласково
глядел в сторону везира, другим - в
сторону Моурав-бека.
Паши содрогались: не ввели ли они, - защити, о Мухаммед! - султана в
заблуждение?! О, как недальновиден
Хозрев.
Не в силах скрыть возмущение, Хозрев мысленно пообещал: "О шайтан! Сын
гиены! Ты унизил меня перед
султаном! Тебя ждет не один, а два палача!" Переводя яростный взгляд на диван-
беков, Хозрев тоже мысленно пообещал:
"О трусливые лисицы! Вы своими хвостами сметете с волны судьбы то богатство,
которое обещал мне посол франков. Ай-
яй, я уже вижу, как оно проплывает мимо меня". Взмахнув руками, словно хотел
удержать призрачный сундук под золотым
парусом, не в силах преодолеть страх перед возможной потерей богатства, он уже
вслух воскликнул:
- Поистине, Моурав-бек знает персов, - неизвестно, кто кого учил
хитрости!.. Клянусь Меккой, не забыть османам,
как персидский сардар Саакадзе заманил турецкого эфенди не в одну, в две
ловушки, и еще все то, что было потом.
- Похвально, верховный везир, что у тебя крепкая память. И знай, если
придется, повторю подобное, "и еще все то",
ибо на войне хорошо всякое средство, приносящее вред противнику... Не одни
послы, как тут уверял Хозрев-везир, но и
полководцы должны быть увертливы и хитры, и еще во сто крат больше. Послу
доверены выгоды страны, полководцу -
жизни! Но помни, без жизни нет страны!
- Аллах не осудит тебя, Моурав-бек, за причиненные Турции неприятности,
ибо в этом ты, Непобедимый, прав. Я
не возьму у тебя в залог ни сына, ни жены, ни друга, как это сделал шах Аббас,
свирепый и коварный в политике и на войне,
но ты пока не мусульманин и потому в греческой церкви в присутствии муфти -
главного муллы - и десяти диван-беков
поклянешься на священной книге, что одержишь мне победы в три раза
ослепительнее, чем шаху Аббасу. Во имя аллаха
всевышнего, во имя Мухаммеда, величайшего из пророков!
- Я принесу тебе клятву, лучший из лучших, султан славных султанов,
какую пожелаешь и где повелишь! Но если
бы и не клялся, верь, справедливый, я не успокоюсь, пока не превращу "льва
Ирана" в собаку печали и из львиного логова
не сделаю конуру.
Одобрительный гул голосов наполнил "зал бесед" Сераля. Даже Режап-паша
взглянул с уважением на пылающего
гневом и ненавистью Георгия Саакадзе.
- Иди, Моурав-бек, и готовься к войне! Каждый турок, верный своему
закону, да возьмет оружие и явится к
священному знамени, близ мечети султана Ахмеда! Полумесяц на Исфахан! Выступишь
на... "льва Ирана!"
Хозрев зашатался, синие молнии, как сабли, засверкали перед его
глазами.
- О султан, оставь поспешность, ибо аллах еще не подсказал тебе, кого
из правоверных назначить водителем
свирепых и преданных аллаху орт.
Пропустив мимо ушей намек своего везира, султан повелел:
- Во имя аллаха благого и милосердного! Назначаю Непобедимого, Георгия,
сына Саакадзе, Моурав-бека
сераскером и определяю выступление из Стамбула отборных орт на четвертое
зильхиджее тысяча пятого года хиджры.
Паши-советники склонились перед волей султана Мурада IV.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
