На полках черного дерева - пышные тюрбаны, отражающие в своих смарагдах
и рубинах отблески раннего утра.
Восток заалел, а Хозрев, забыв, что он высокий везир, все еще пребывающий в
пышной "оде сна и услад", хрипел, как
пойманный шайтаном карлик. Он готов был впиться своими желтыми крепкими зубами в
горло незримого властелина,
который острием когтя разрушает воздвигнутый им, Хозревом, казалось, незыблемый,
золотой чертог.
- Машаллах! - почти стонал Хозрев. - Если мне не по вкусу копыта
шайтана, почему так долго я терплю их тень?!
Если один - это он - преграждает путь другому - это я, то третий - это султан -
пусть повторит слова корана: "На шею
неверных наложим мы бремя цепей!"
Фатима, облокотясь на подушку и обвивая руку черной прядью, как
браслетом, насмешливо кривила губы:
- Мои глаза, что путники в пустыне: они видят не везира, спокойно
возлежащего на шелке, а мираж власти.
- А что лежащий шелк перед парусом, раздуваемым яростью?! Верховный
везир - это я - позади ангелов,
стерегущих Стамбул. - Везир предпочел не упоминать шайтана. - Первый сераскер -
это Моурав-бек - впереди войска,
завоевывающего султану ценности. О всевидящий, открывающий и закрывающий, когда
надо, двери удачи! Почему
допустил ты, чтобы время прислуживало Моурав-беку?
- О посылающий радость и огорчение! - Фатима порывисто приподнялась,
обнажая янтарную грудь. - Разве нельзя
поставить коня неправоверного сераскера за хвостом коня правоверного везира?
Парчовые туфли Хозрева напоминали лодки с высоко загнутыми носами; он
задвинул их, словно в бухточку, под
диван и прильнул к янтарю, вслушиваясь в коварные советы. Фатима трепала его
мясистые уши, будто принимала их за
сачки, которые сохранят силу ее повелительных слов.
"Переставить коней!"
Так пожелала она, принцесса Фатима, сестра Мурада IV, всесильного
султана.
Прошли три базарных дня, и Диван загудел: "Аллаху неугодно, чтобы гяур
возглавлял войско правоверных!"
Еще не остыли возмущенные советники, а султану уже донесли их
непокорные речи. Но Мурад IV думал о пятом
троне шаха Аббаса, он оставался глух и нем.
Вновь Фатима надела свое лучшее платье: на белом атласе извивались
красные зигзаги, словно кровавая молния
пролетела по пышному одеянию Фатимы. Войдя величаво в "оду встреч" султана, она
поспешила придать лицу
страдальческое выражение. О, она умеет возвышенно и страстно молить своего
царственного брата! О, пусть аллах
подскажет Мураду IV склонить ухо к доводам верховного везира, - в них
преданность и мудрость.
Султан так смотрел на слишком назойливую сестру, как смотрят на
венецианское стекло, через которое видно все
насквозь. Он уже приготовил ехидный вопрос, с какого благословенного дня
помудрел ее быку подобный везир? - но под
боковой дверью заколыхался ковер и вошел муфти.
Благопристойно накинув чадру, Фатима мгновенно исчезла. Султан
догадался: сговор! О прислужники ада, когда
шайтан наконец утащит вас в подобающее вам жилище?! Но, не желая казаться
беспомощным, сурово нахмурился и
откинул голову.
Склонив голову ровно настолько, насколько полагалось, муфти начал
туманно:
- Аллах не дарует прощения тем неверным, которые старались других
совратить с пути божьего и которые так и
умерли в своем неверии. - И, перейдя от изречений корана к утверждению, что
неверным нельзя доверять, они двулики,
проницательно посмотрел на султана. - О султан султанов, вспомни, Мухаммед
сказал: "Бросьте в ад всякого неверного,
очерствевшего!"
Султан продолжал думать о пятом троне шаха Аббаса.
Муфти прищурился и вкрадчиво понизил голос:
- Пусть во славу аллаха вздымает меч на врагов султана славных
султанов, но не опасно ли ставить Моурав-бека во
главе янычар? Не опасно ли доверять ему души правоверных?
Потом муфти таинственно сообщил, что Саакадзе, посетив Фанар, более
трех часов беседовал с патриархом и что
именно после этой беседы Кирилл Лукарис устроил тайную встречу Моурав-бека с
каймакам-пашой Режапом. Кто знает, о
чем просил властный полководец Режап-пашу. Лучше не подвергать опасности
отборные орты янычар, ярых защитников
империи османов. И почему послы, о аллах, так настойчиво отрицают дружбу Русии с
Ираном? Почему слишком усердно
клянутся, что союз у них с шахом Аббасом лишь торговый? Кто не знает: где
торгуют, там обманывают.
Султан мысленно восторгался пятым троном шаха Аббаса.
Муфти умолк, спокойно перебирая четки.
Вдруг султан изогнул бровь, как саблю, и резко спросил: виделся ли
Моурав-бек с послами московского царя?
Не подготовленный к такому вопросу, глава духовенства смутился и, во
славу аллаха, ответил уклончиво:
- Трудно следить за тем, кто хочет что-либо скрыть.
Султан изогнул другую бровь, гнев заполыхал в его глазах:
- Видит главный пророк, о муфти, от тебя, как от всемогущего, -
песчинка не скроется! Даже то, что еще только
рождается в мыслях! Почему набрасываешь тень на преданного мне Непобедимого? Или
его ненависть к шаху Аббасу не
служит мне порукой?
- Будь мне, творец всего дышащего, свидетелем: нет во мне недоверия к
великому полководцу. Но могут янычары
перевернуть котлы... они не привыкли подчиняться гяурам. И Мухаммед требует
закрывать двери доверия перед
