Появился чауш-баши - верховный церемониймейстер. Отдав низкий поклон,
он повторил знак султана. Забили
барабаны.
Едва касаясь ковра, смиренно вошли два янычарских капитана в шлемах,
покрытых белой кисеей, обшитых вокруг
золотым галуном. Оба капитана по чину были в желтых сапогах и подпоясаны
золотыми шарфами. Отдав низкий поклон
султану, они повторили знак чауш-баши.
Два чауша в красных кафтанах и в шапках с черными перьями внесли
бунчуки. На высоких древках колыхались
конские хвосты, выкрашенные красной краскою, увенчанные головкой из тонких
волосяных веревок, которые ниспадали на
хвосты, мешая белый цвет с черным, а над головкой высилась медная позолоченная
маковка. Низкий поклон, и чауши
остановились как вкопанные.
Мурад IV повелительно указал на бунчуки:
- Моурав-бек, вот два моих бунчука! Я их получил от аллаха - и во имя
аллаха препоручаю тебе! Верховный везир
по званию имеет их пять, но твои два - тень бунчуков аллаха на земле! Пронеси их
до башен Исфахана, и пусть их тень
падет на пятый трон шаха Аббаса! Ты разум и сердце войска! Ни в чем не выражай
послушание...
Султан сделал энергичный жест рукой. Тотчас все придворные скрылись.
Исчезли, как видение, и войсковые
бунчуки.
- ...Хозрев-паша! Золото, которым блещет он, не более, чем отражение
медного котла в дождевой луже. Он создан
творить нечестивости, но я, "средоточие победы", сказал ему: "Во имя закона
Мухаммеда, не препятствуй ни в чем тому,
кто устремит к славе два моих бунчука. Аллах милосерд, посылай ко мне гонцов на
чайках, конях и верблюдах. Каждая
победа приблизит тебя к третьему бунчуку. Да сопутствует тебе память: султан -
могущество! Вечная слава! Счастье и
благополучие! Власть! Здравие! И бесконечные дни! Да погибнет шах Аббас! Аллах с
теми, кто творит справедливость! Я
запасусь терпением, а ты - желанием побеждать!
Нередко черные тучи обволакивали душу Георгия. И теперь, несмотря на
витиеватые речи султана, чудилось ему:
эти тучи превратили день в ночь, из которой нет исхода ни по одной тропе войны и
мира.
Но с присущей ему волей он заставил свое лицо выражать одно лишь
спокойствие. Шаги были так же тверды и
равномерны, а рука по-прежнему не спеша теребила волнистый ус.
Он старался как можно мягче объявить "барсам" волю султана, вернее -
волю злобствующих пашей и мулл. К его
удивлению, "барсы" не проявили особого гнева, только Димитрий побагровел и
выругался:
- Яд везира на его же язык! Пусть хоть на полторы агаджи тащится
впереди, мы умышленно отстанем. Пусть
собачий петух кичится полумесяцем на зеленом шелке, - судьбу сражений решит
"барс, потрясающий копьем".
- О-о, Димитрий, молодец! - подхватил Дато. - Подкинем игральные кости
так, чтобы у Хозрева заныли его
собственные! Пропустим вперед его пять бунчуков и "священные" знамена - пусть за
везиром шуршит шелк, за нами будет
бряцать оружие.
"Барсам" пришлась по сердцу затея превратить верховного везира в
передового гонца, извещающего встречные
вилайеты о выступлении войска султана на битву с ненавистными всем османам
вероисказителями - шиитами.
- О Георгий, на чайках, конях и верблюдах устремятся в Стамбул гонцы.
Пусть "средоточие победы" легко
расходует запас терпения. Он скоро узнает, что на войне, где бы ни находился
Великий Моурави, он всегда впереди.
В Мозаичном дворце шли последние приготовления, "Барсы" отбывали на
войну. И хотя этого события ожидали
давно, но женщинам казалось оно грозой, согнавшей голубизну с неба и румянец с
их щек.
Не было ни суеты, ни оживления. Почему? Ведь с этого часа они начинают
приближаться к Картли. И разве
впервые покидают очаг бесстрашные ради поля брани?
Нет, конечно, нет! Но... Русудан молчала, Хорешани заботливо
пересматривала хурджини, особенно переметную
суму Гиви, - ведь этот вечный мальчик никогда о себе сам не позаботится. А
Дареджан? О, у нее есть причина лить двойные
ручьи слез: с Эрасти привычно прощаться, но впервые уходит от нее Бежан. Сам
умолил отца взять. Уж не божий ли
промысел?
И как-то все обрадовались, когда нежданно пришел Халил, этот вестник
удач. Да, он пришел пожелать витязям
"бархатную дорогу" и, кстати, обрадовать их известием о том, что Вавило Бурсак
покинул Стамбул на рассвете и все будет,
как порешили.
"Барсы" предались радости за атамана, Халил вновь повел разговор, но
совсем не о бархате. Благодаря Рехиме,
которая посещает гаремы влиятельных пашей, многое узнается, ибо умащивание лица
душистой мазью не мешает знатным
ханым обливать друг друга помоями и у себя в гареме, и в гаремах дружественных
пашей. Но сейчас они шипят об одном:
верховный везир не допустит Моурав-бека стяжать себе славу победителя, он,
Хозрев, сам идет против шаха Аббаса и...
конечно, вернется победителем. Не кто иной, как везир, блеск пяти бунчуков!
Особенно свирепствует Фатима: "О, разве
правоверные допустят гяура пресечь дорогу всесильному везиру к славе?! Недолго
ждать - скоро Стамбул захлебнется от
восхищения тем, кто одержит невиданные победы, - любимцем полумесяца, первым
везиром Хозрев-пашою!"
И внезапно Халил разволновался:
- Моурав-бек! И вы, благородные спутники, внемлите моим
предостережениям: что-то подлое затевают против вас.
