были одинаковы, как близнецы, даже легкая царапинка у горлышка была на одном и
на другом. Какая-то мысль, еще
смутная, но уже заманчивая, осенила везира, и он твердо заявил, что эти кувшины
Эракле должен отдать ему за
предоставленное оружие.
Видавший виды Эракле ничуть не удивился наглости везира и с легкой
насмешливостью сказал, что за оружие они
как будто в расчете.
- Как?! Ай, ага, ты думал отпустить меня без знака расположения? -
возмутился Хозрев. - О Эракле, не буди во мне
гнев.
- О везир, не буди во мне недоумение: я полагал, что поместье хороший
бахшиш. Но если это не все...
- Поместье ты обменял на мушкеты, которые, как, ты знаешь, не
продаются, золотые деньги я должен отдать
капудан-паше за молчание. Что же остается мне?
- О боги! Я не подумал вовремя. Выбирай, везир, что хочешь.
- Охек! Я уже выбрал вот эти два кувшина с одинаковой царапиной.
- Видит Громовержец, их я не смогу ни продать, ни подарить. Выбери
более ценное, везир.
- Видит Мухаммед, другое мне безразлично.
- Кувшины не отдам, я их перехватил у купца по дороге в Давлет-ханэ,
купец нес их в подарок шаху Аббасу. Лишь
тугой кисет убедил купца в том, что мне кувшины более по душе, чем "льву"
персов. Проведав об этом, шах уподобил спину
купца мозаике, а заодно отрубил ему и руку. Выжил ли несчастный?! Об участи
купца узнал я далеко за пределами
Исфахана. С тех пор, когда меня охватывает безумная страсть к скупке антиков,
мне достаточно взглянуть на эти кувшины,
и я чувствую мозаичное клеймо на своей спине. Так неизменно тяжесть расплаты за
недостойную жадность отводит мой
взор от вещи к человеку.
- Машаллах! Все, что ты рассказал, еще сильнее убеждает меня! Как раз и
мне нужны такие кувшины.
- Я лучше предложу для царственной ханым Фатимы ожерелье, не имеющее
равного.
- Ай-яй, как непонятлив ты, Эракле! Знай, раз мой взгляд остановился на
кувшинах, значит я в обмен ничего не
возьму. Но если ты сам решил вручить сестре султана ожерелье, уговорю ее
снисходительно принять. И еще знай: или
кувшины мои, или фелюги не подвезут ни одного мушкета. И поместье твое я приму
даром, ибо там уже янычары - четыре
по пятьдесят, и рабы - пять по двадцать.
Ничем не выдал своих чувств Эракле. "Произвол! Что перед ним
справедливость?! Конечно, Моурави сумеет
помочь вернуть поместье, но с оружием придется навек проститься, ибо этот
отъявленный вымогатель будет зорко следить
за капудан-пашою и за всеми, кто за баснословную цену захочет услужить мне".
Эракле вспомнил, как блеснули глаза Саакадзе при словах "мушкеты,
пушки", как шумно принялись благодарить
"барсы". Автандил даже обнял его и трижды поцеловал. И сейчас они на границе
разочарования. Нет! Раз Афендули дал
слово, должен сдержать. Недостойно огорчить неповторимого рыцаря!
- Ага Эракле! А, Эракле ага! Твой аллах чересчур долго не внушает тебе
правильное решение! Эйвах, за этот срок
мой взгляд может упасть еще на что-нибудь, - у тебя много ценностей!
- Хорошо, бери, везир, и кувшины, но - условие: я передам их тому, кто
сдаст мне оружие, и... по счету. Знай, о
Хозрев, если хоть одного мушкета недостанет, кувшины не отдам.
- Когда двое говорят "да", для чего "нет"?
Поняв, что Афендули выведен из терпения и угрозу исполнит, Хозрев решил
соблюсти точность, хотя за минуту до
этого собирался прислать только двести мушкетов и две пушки.
- Клянусь бородой пророка, ты забыл, вероятно, что султан осчастливил
меня своей сестрой?! Я не купец и
обмеривать тебя даже в мыслях не помышлял. Аллах акбер! Ты оскорбил верховного
везира! Загладь!
- Подойдет ли к твоему пальцу этот перстень? - торопливо проговорил
Эракле, содрогнувшись, что в один час
может полностью быть ограблен. - Египетский фараон носил этот перстень, а найден
он на берегу Нила, вблизи Эд-Дамера.
- Эд-Дамера? О-о, тогда не может не подойти! Как раз во славу аллаха! -
Хозрев, согнув палец червячком,
любовался игрой алмаза. - Не беспокойся, ожерелье возьму сейчас: пусть
царственная Фатима красуется в нем, когда
"средоточие вселенной" отметит день своего рождения. Еще одно... Напрасно
вздрагиваешь, о жадный Эракле, меня больше
ничто из ценностей не прельщает - другое важно... Поклянись твоим молодым богом,
который не ревнует тебя к твоим
старым богам, что никому и никогда не расскажешь о кувшинах с одинаковой
царапиной! - Снова какая то смутная мысль
промелькнула в голове везира. - У тебя есть священная книга? Наверно есть. На
ней поклянешься хранить молчание.
- Мое слово крепче всех клятв. Да и хвастать нечем, буду сам оберегать
тайну, ибо больше всего боюсь насмешек.
- И Моурав-беку не проговоришься?
- Моураву? - Эракле насилу сдерживал волнение: - "Неужели заподозрил?"
- Верховный везир, ты смутил меня.
Что эти кувшины Моурав-беку? Как милости прошу: не проговорись и ты Моурав-беку
о них, ибо его иронии опасаюсь, как
яда...
Когда за ненасытным захлопнулись ворота, Эракле облегченно вздохнул и в
изнеможении опустился на скамью:
"Нет, - брезгливо морщился он, - очевидно, я еще не все изведал, ибо в
своих многолетних странствиях не встречал
подобной мерзости. Все самое низменное гнездится в душе человека, звание
