Солнце клонилось к равнине. Сквозь колючие изгороди улочек чернела
наливающаяся сладким соком ежевика. Всюду по канавкам пробивалась к огородам
хлопотливая вода, по которой важно плыли утята. В тени амбара коза деловито
выщипывала травку, пробивающуюся сквозь камни.
Ностевцы шли группами, с жаром обсуждая желание Саакадзе поговорить с
народом. Что хочет сказать Великий Моурави своей деревне? Много воды унесла
Ностури с тех пор, как Георгий стоял покорно перед царями, - теперь монахи
пишут на пергаменте о новом времени, когда цари покорно выслушивают мудрые
советы победителя Карчи-хана. Что ему сейчас Носте? Одна из крупинок его
необъятных владений. Что ему теперь прадед Матарса с его шутками? Или дядя
Петре с повисшими, как крылья цыпленка, усами? Разве Георгий не пирует со
светлейшими в Метехи? А кто из грузин не знает, что на атласной куладже
Саакадзе сверкает монета Давида Строителя? По ночам оживает лик царя и
убеждает Георгия достроить недостроенное когда-то царем. Волшебная сила
вливается в кровь Моурави, поэтому, когда ходит, под его ногами рассыпаются
камни. О чем же говорить большому полководцу с маленьким человеком? Так,
обсуждая, тревожась и любопытствуя, подошли они к заветному бревну.
Спокойно, как и десятилетия назад, оно лежало между рябыми кругляками, и
казалось - старый чувяк, разинув рот, грелся на каменистом берегу.
Важно размещались старики на бревне, у каждого любимое место и желанный
сосед. И никто бы не осмелился нарушить годами установленный порядок. Но
сейчас посредине бревна лежал маленький коврик. Справа и слева подкатили два
свежеобструганных ствола.
Не забыли и об удобствах гостей, как называли старики приходящих по
воскресеньям соседей послушать рассказы дедов о рыцарских временах Грузии
или о свойствах зверей и птиц, а иногда и посоветоваться о важном деле. Для
них мальчишки, гордясь порученным делом, живо соорудили против главного
бревна каменные сиденья.
Но сегодня даже гостям не хватило места, ибо ни в одном доме не
осталось даже малыша. Весь берег Ностури походил на огромный стан. От моста
до расколотого молнией граба расселись ностевцы на кругляках, на
разостланных бурках. Кто-то притащил доску и пристроил ее между ветвями двух
деревьев. На нее тотчас, как скворцы, взлетели мальчишки.
Было шумно, радостно и тревожно... Жадно поглядывали на мост, через
который вот-вот проскачет Саакадзе, сопровождаемый "барсами" и окруженный
оруженосцами, конюхами и разодетыми слугами.
Прадед Матарса довольно провел рукой по белоснежным усам. Георгий и
"барсы" действительно показались на мосту, но только пешком и без пышной
свиты. Молодежь, выросшая во время пребывания Георгия в Иране, с боязливым
любопытством поглядывала на подошедшего владетеля Носте. Все поднялись и
нерешительно стали приветствовать. Одни поспешно стаскивали папахи, другие
угодливо кланялись. Некоторые подались в сторону. Старуха Кетеван торопливо
перекрестилась. Петре, некогда друживший с Шио, отцом Георгия, безмолвно
указал на коврик.
- Вот и я состарился, - усмехнулся Саакадзе, усаживаясь между
стариками.
И сразу задышалось легко. Шумно рассаживали на почетные места "барсов".
Прадед Матарса вдруг весело замахал войлочной шапчонкой:
- Как можешь, Георгий, такое говорить? Разве ты можешь состариться? Ты
замыслами старше даже этой горы, а сердцем моложе этих листьев.
- Буйная река всегда между спокойными берегами несется, потому и
усадили тебя, Моурави, посреди стариков.
Ностевцы сияли: конечно, Георгий свой, - сразу виден ностевец. Кто
говорил, что Саакадзе больше надменен, чем владетель Гурии?.. И про одежду
много лишнего рассказывали. Откуда выдумали, что вся куладжа дорогими
камнями расшита, а цаги украшены алмазами? Может, и правда, ожерелье
изумрудное носит, но только по праздникам, в будни не будет народ богатством
смущать.
Саакадзе с затаенной радостью вглядывался в знаковые лица. Вот Павле,
такой же крепкий, на Марткобской равнине сына потерял... Сына!.. А какой
молодец старый Таткиридзе! И всегда чем-то озабоченный Петре. Все незыблемо,
как было давно... Это хорошо, есть еще свидетели моей юности...
Вдруг Саакадзе, по исфаханской привычке, резко повернулся:
- Ты чем там занялся?
- Смотрю, как может за одной спиной столько народа стоять.
Саакадзе пристально оглядел парня с дерзкими глазами, над которыми
дугами раскинулись черные брови.
- Чей?
- Сын азнаура Датико. Отец от царицы Мариам к князю Баака в Гулаби
сбежал, а я - к тебе, Моурави. Прими в личную дружину.
- Как звать?
- Арчил-верный глаз!
- Копьем владеешь?
- Владею.
- Щитом?
- Непременно.
- Клинком?
- Увидишь! - И, нагнувшись, вырезал клинком на бревне: "Здесь сидел
Великий Моурави, слушая народные думы".
А ностевцы шумели, как Ностури в дни весеннего разлива. Каждому
хотелось рассказать о своих нуждах, о том, что не мешало бы построить новый
мост, завести лучших коней, стада увеличить. Народ за войну обеднел...
