– А ты уверена? – спросил он. – Ну, тогда открою тебе свое подозрение: в бочках куда больше золота, чем стоит одна Опера. Больше чем две, да что там две – чем десять. Там хватит золота, чтобы оплатить иным воюющим державам целый день в их тридцатилетних войнах.
– Вот теперь преувеличиваешь ты, – трезво сказала она. – Но я и сама думаю, что Артур с Мелузиной все еще останутся богаты, само собой, не вечно.
– А сколько, как ты полагаешь? – И сам поторопился ответить: – Довольно, чтобы загубить из-за неупотребления много любви.
– Не пугай меня. Ты считаешь, что несовершённую любовь уже нельзя вернуть, что она загублена?
– Сама видишь, – сказал он со всей решительностью и не мешкая уложил ее на спину между кустов. Один куст сверкал голубыми колокольчиками: таким является взору любовное томление. По меньшей мере тремя оттенками красного лучился другой, символизируя настойчивую, продолженную и утоленную страсть. Стефани согласилась без раздумий.
Когда они снова продолжили свой путь, Стефани без сожаления предположила:
– А другой-то из-за нашей задержки придет слишком рано.
– Не тревожься о нем, – попросил Андре невыразимо нежным голосом. – Он придет не только слишком рано, он в любом случае придет зря. Едва мы произнесем первые слова: «Балтазар умер», Артур вместе с нами полезет в свою машину.
– Или, может быть, без нас? – предложила она. – Стоит ли с первых слов поминать про золото? Он и сам отыщет зарытый клад. Да и с завещанием ознакомится в самом непродолжительном времени.
– Верно. И нас это не касается.
– Нас это не касается, – повторила она. – Разве что некто другой, о котором покамест ничего не знаем, захотел бы по справедливости употребить это золото. Разве не было сказано несколько ранее, что справедливость вполне допустима, по крайней мере до тех пор, пока мы молоды. Жертвовать – чтобы улучшить положение всех, только жертвуя, поступаешь справедливо.
Он, глядя на нее с обожанием:
– Это сказала ты. Я держал свои сомнения про себя, покуда наследница сама не произнесла их вслух. Лишенным наследства, как их принято именовать, несть числа, это квазиобщность. Их правое дело получило бы импульс и поддержку благодаря субсидиям с этой суммы.
– Какой такой суммы? – спросила она. – Боюсь, справедливость на земле за наличные не купишь. Достаточно ли мы молоды, чтобы в это верить?
– Forse chesi, forse сheno[207]. Истинно лишь одно: правое дело поглотило бы все, что течет из бочек, еще быстрей, чем сумели бы промотать это оба избранных.
– Несмотря ни на что! – возразила она. – Справедливость, которую мы не видим, должна быть где-то поблизости. Ибо мы видим любовь.
За это слово они заключили друг друга в объятия, с поцелуями, и благодарностью, и всем прочим.
С этой минуты они шли рука об руку, счастливые и добрые.
– Наш удел – работа и любовь, много того и другого. Прежде чем полюбить, мы собирались всю свою жизнь работать мало.
Вот что они сказали друг другу, а тем временем воздух для них начал звенеть. Был тот редкий час, когда от благостной умиротворенности и осознавшей себя доброты начинают звучать небеса.
Им от души жаль всех, говорят они, ибо все пребывают в неведении. Оба дерзнули бы возомнить, будто владеют смыслом и сутью, но смутно догадываются: это и впрямь будет дерзостью. Мы ничего не ведаем, признаются они. Потому мы и счастливы. Будь мы даже убеждены, что все бочки полны золотом, это бы все равно ничего не изменило. На каком свете происходят подобные истории? Да на том самом, который устраивает великосветский прием. А мы истолкуем сей прием на свой лад. Пусть назовет его сомнительным тот, кто не любит. А мы любим и потому не задаем вопросов. Бодрость духа подобна душевной скорби. Счастье причиняет боль.
Звенит воздух, и земля возносит плывущих по ней. Все это время мы не располагаем точными сведениями, в какой стране разворачивается действие, на каком количестве языков – и каков замысел? Замысел, применительно к нам, простым детям?
«Быть молодыми», – отвечают они. «Значит, это не конец?» – «Нет, это не конец, – отвечают они. – Мы всегда будем молоды».
Они идут дальше.
