Но главной достопримечательностью комнаты была доска. Огромная пробковая доска, занимавшая три из четырех стен и сплошь увешанная рисунками, фотографиями, вырезанными из журналов картинками и вырванными из книг страницами с подчеркнутыми предложениями. Элизабет подошла поближе к доске, к тому месту, где по трафарету было написано «майк» и где Брэнди пришпилила – так густо, что изображения слоями накладывались друг на друга, – фотографии счастливых пар, которые проводили время вместе, обнимались, держались за руки. Здесь были кадры из диснеевских мультфильмов с принцами и принцессами и рекламные фотографии из журналов: пары гуляют по пляжу, или едят красивые блюда, или лежат в постели, переплетясь друг с другом. И тут Элизабет с тягостным чувством увидела, что лица на некоторых из этих фотографий заменены, поверх оригинальных изображений на скотч или клей налеплены лица Брэнди и ее мужа.
Элизабет понимала, что «доска желаний» должна вдохновлять, но это выглядело скорее как памятник страданиям. Она представила, сколько часов Брэнди провела здесь, мечтая о куда более счастливом и прочном браке, чем тот, который у нее был на самом деле. Эта доска наглядно отражала состояние травмированной психики Брэнди: того, как она была раздавлена изменой мужа, как в отчаянном поиске ответов, судя по всему, нашла в интернете какую-то псевдонаучную теорию, какую-то философию, согласно которой, контролируя свои мысли, можно контролировать свою жизнь, и ей показалась невероятно привлекательной идея, что она может сама решать, случится ли с ней снова что-нибудь плохое или нет.
Элизабет прошла к другой стене, где в центре большого белого листа была приклеена фотография дома Брэнди, ее прекрасного шато в Парк-Шоре, а от него большим ореолом расходились несколько десятков, если не сотня коротких аффирмаций:
Я буду СЧАСТЛИВА в этом доме.
Это дом моей МЕЧТЫ.
Я буду НАСЛАЖДАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ.
МНЕ ПОНРАВИТСЯ ЗДЕСЬ ЖИТЬ.
Я БУДУ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ СЧАСТЛИВА!!
И чем дальше Элизабет читала, тем хуже – даже отвратительнее – себя чувствовала, как будто наткнулась на дневник подруги, как будто предательски вторглась в чужое личное пространство. Она вышла из комнаты тишины и беззвучно прикрыла за собой дверь.
Вернувшись к гостям, Элизабет наврала, что у нее дома чрезвычайная ситуация – Джек чем-то отравился, сказала она, – и они пожелали ей всего хорошего, пригласили приходить в любое время и заверили, что ее муж очень скоро почувствует себя лучше, а то и полностью выздоровеет еще до того, как она вернется домой, потому что, конечно, все они сейчас думают о нем, помогают ему, настроены позитивно по отношению к нему и посылают ему свои самые положительные и целительные вибрации.
ДЖЕК ВСЕГДА ЗНАЛ, что сезон пала травы близко, когда чувствовал перемену ветра. В декабре, январе, феврале ветер дул в основном с севера, принося в Канзас уже утратившие свою свирепость холода, терзавшие обе Дакоты. Но в какой-то момент в середине марта он менялся на южный и тогда уже по-другому ощущался, по-другому пах и проносился над холмами резкими порывами. Это был ветер, который в засушливые годы налетал с такой силой, что казалось, будто он приносит с собой весь Пыльный котел, ветер сухой и горячий, который дул из Техаса и Оклахомы и расцвечивал небо в бледный красноватый оттенок южной глины. Весна 1984 года была как раз такой – засушливой, с ежедневными штормовыми предупреждениями, когда фуры на Канзасской автомагистрали опрокидывались, потому что широкие борта их прицепов ловили ветер, как паруса во время бури.
Джек любил ветер, любил смотреть, как он взаимодействует с окружающим миром, как его форма проявляется в припадающих к земле травах, в вихрях, которые закручивают ветки и поднимают пыль, в этих крошечных водоворотах, исчезающих в считаные секунды. Или в том, как стайка скворцов в небе вдруг меняет курс на полпути, потому что на их плотный строй обрушился шквал. Или в том, как ястреб, пойманный встречным порывом, неподвижно зависает на месте, словно привязанный воздушный змей, а потом, слегка повернув крыло, стремительно несется в противоположном направлении. Высунувшись из окна своей комнаты наверху, Джек любовался этим миром, который невооруженному глазу казался пустым и неподвижным, но Джек знал, что он полон жизни, взбудоражен и весь трепещет.
Его отец Лоуренс мыслил более практично. В самые ветреные дни – в те годы он еще работал, еще общался с людьми, еще не сидел в четырех стенах – Лоуренс любил отрабатывать бейсбольные приемы. Он отправлялся на северное пастбище, где расстояние от ближнего забора до дальнего было примерно равно расстоянию между домашней базой и ограждением с дальней стороны поля на стадионе «Роялс», и целый час изображал из себя Джорджа Бретта[15], посылая мячи в поток ветра и наблюдая, как их уносит неестественно далеко.