Велнесс полностью

Демонстрировать собственные работы в такой обстановке казалось Джеку делом рискованным. В первый день он принес на групповые обсуждения свои полароидные снимки искривленных деревьев в прерии. Одна из самых могучих стихий в Канзасе – это ветер, практически никогда не стихающий ветер, который даже в ясные дни, когда нет ни грозовых туч, ни плотных облаков, все равно будет подталкивать в спину и давить, как отцовская рука на плече. Но, конечно, сфотографировать ветер нельзя. Лучшее, что можно сделать, – это сфотографировать свидетельства его воздействия. Например, эти деревья, которые ветер стегал так неумолимо, что они уступали и отклонялись вбок.

Профессор рассматривал фотографии. Студенты рассматривали фотографии. Многие задумчиво подпирали ладонями подбородки. Наконец Лэрд спросил:

– Что именно вы хотели этим сказать?

И Джек просто озвучил то, о чем и так ясно говорили фотографии:

– Что из-за сильного ветра деревья растут криво.

Это объяснение Лэрд, должно быть, счел слабым и неубедительным, поскольку проигнорировал его и быстро перешел к вопросам о том, не наивен ли по своей сути эстетизм в фотографии, и не является ли случайно героическая пейзажная фотография начала двадцатого века частью оголтелого национализма, который привел к холодной войне, и разве неправда, что культовые работы Энсела Адамса, изображавшие великий американский Запад, были деполитизированными, а значит, негласно поддерживали экспансионизм, патриархальность и жестокие методы США времен холодной войны?

(Судя по тому, как Лэрд формулировал вопросы, было ясно, что единственно верный ответ – «да».)

Вот каково это – чувствовать себя не на своем месте: тревожность, постоянная настороженность, стыд, который испытываешь, когда оказывается, что ты делаешь что-то очень примитивное или мыслишь очень поверхностно. Эти фотографии, судя по всему, увековечивали жестокое господство Америки, а Джек-то думал, что просто снимает дерево. Его лицо пылало.

Его никогда не отпускало чувство, что в любой момент, в любом разговоре он может случайно сделать или сказать нечто такое, из чего все поймут, что на самом деле он не один из них, что он чужак, бездарь, самозванец, человек без вкуса. Это была паника из-за того, что в нем боролись две личности: тот, кем он хотел быть, и тот, кем он был на самом деле. Привлекательная версия его из будущего и неуклюжая версия его из прошлого.

Это подвешенное положение между двумя «я» вызывало почти невыносимый ужас.

Когда-нибудь, думал Джек, он усвоит достаточное количество текстов Деррида, прочтет все нужные книги, послушает всю нужную музыку, посмотрит все нужные фильмы и увидит все нужные произведения искусства, внутренне преобразится и станет именно тем, кем сейчас надеется стать: известной личностью, чьи работы выставляются в галереях, о ком пишут восторженные рецензии в газетах и с одобрением отзываются коллеги – когда-нибудь он будет, как его сестра, настоящим художником.

И этот день, как оказалось, наступил гораздо раньше, чем он ожидал.

Все началось однажды утром на первом этаже кооператива, в художественной галерее, открытой Бенджамином Куинсом на месте бывшего производственного цеха, откуда и пошло ее название – «Цех». Джек и Бенджамин сидели за единственным в помещении письменным столом, на котором валялись десятки диапозитивов местных художников, надеявшихся, что их работы попадут на выставку, лежала стопка фотографий рок-групп, которых Джек недавно снимал в барах, и стоял большой бежевый компьютер.

Это была первая для Джека вылазка во Всемирную паутину – или, если угодно, первая вылазка в интернет: это слово вроде бы использовалось в качестве синонима Всемирной паутины, но в то же время имело свои таинственные особенности. Джек принес фотографии, и Бенджамин попросил его задержаться на минутку, чтобы посмотреть на компьютере «одну классную вещь». И вот Джек ждал, пока модем пропищит свою странную мелодию: она началась с привычного телефонного гудка и отрывистых сигналов, как при наборе номера, за ними последовала смесь синтетического блеяния, щелчков и посвистываний, потом тихое жужжание, напоминавшее помехи в радиоприемнике, который плохо ловит волну, и наконец загадочные хлопки, больше похожие на дурацкие эффекты из аркадных игр, чем на футуристический въезд на информационную супермагистраль.

– Звучит так, будто он сломан, – сказал Джек, и Бенджамин рассмеялся:

– И не говори.

Джек представил, что сто лет назад в этой комнате стоял дикий грохот работающих станков. Сегодня единственным звуком здесь были завывания маленького телефонного модема.

То, что Бенджамин хотел показать Джеку, называлось гипертекстом.

– Это новый способ чтения, – сказал Бенджамин, глядя на экран в ожидании, пока там что-то загрузится. – Это новый способ восприятия нарратива и, возможно, даже новый способ мышления: интерактивный, нелинейный, эргодический, полифонический…

– Перестань говорить этим птичьим языком.

– С появлением гипертекста мы наконец освободились от гегемонии книги.

– Гегемонии? Бен, я тебя умоляю.