После занятий он пошел в библиотеку, поискал «помо» в словаре, потом в энциклопедии, но ничего не нашел, и это только укрепило его в убеждении, что его однокурсники в буквальном смысле говорят на иностранном языке.
Ему потребовалось три недели, чтобы выяснить, что «помо» – это сокращение от «постмодернизма», слова, чаще всего употребляемого теми студентами и профессорами, кто пресытился искусством, которое Джек сейчас видел в первый раз. Первая прогулка Джека по Институту искусств была потрясающей: его первый Пикассо вживую, первые «Кувшинки», первый Поллок, первый Ротко, первый Рембрандт, автопортрет Ван Гога, «Американская готика» Гранта Вуда. Но все эти картины, так опьянявшие Джека и волновавшие его душу, на занятиях называли безвкусицей, приманкой для неискушенных простачков из пригородов. С тех пор Джек не решался признаться, что ему хоть что-то нравится.
Джек почувствовал себя победителем, когда наконец понял, что помо и постмодернизм – это одно и то же, но его триумфальный пыл быстро угас, как только он попытался разобраться в понятии «постмодернизм». Он снова и снова возвращался в библиотеку – никакой другой предмет не вынуждал его бывать в библиотеке чаще, чем фотография, – за книгами философов, которые походя упоминались на семинарских обсуждениях, и оказалось, что пытаться одолеть хотя бы один абзац гребаного Жака Деррида – занятие совершенно бесполезное, чистой воды мазохизм. То же самое относилось к Бодрийяру, Лиотару и всем этим занудным, непонятным, пугающим авторам, чьи книги Джек брал домой почитать. Или, скорее, пытался читать, если понимать слово «читать» в очень узком смысле, как описание движения глаз, скользящих по строчкам, но без того понимания, которое чтение обычно предполагает. Где-то между словами и сознанием Джека стояла преграда. Весь механизм читательско-писательского взаимодействия напоминал засорившийся унитаз, и Джек никак не мог решить, кто из них, тупой читатель или заумный писатель, выступает большей помехой.
В конце концов стало ясно, что помо-фотография обычно меньше заинтересована в сюжете и больше – сама в себе как в объекте фотографии. На таких снимках проявлялось то, что Лэрд назвал «устроенной по принципу контрапункта бесконечной осцилляцией культурных означающих в бахтинском понимании», и Джек слово в слово старательно записал эту фразу в тетрадь, а весь остаток занятия рисовал рядом с ней собственную отрубленную голову, насаженную на пику. Фотографии, которые во время групповых обсуждений были признаны удачными, зачастую «проблематизировали» какую-то важную интеллектуальную и/или культурную идею: искусственность фотографии, материальное пространство существования произведений искусства или симулякры современной жизни. Профессор Лэрд учил их, что невозможно «снимать» в мире, который и так переполнен фотографиями, что ни одно изображение не может быть воспринято как оно есть, потому что все изображения в нашу эпоху присваивают предыдущие изображения, что теперь фотограф создает фотографии фотографий; то есть в мире, где предметы съемки исчерпаны, где под солнцем нет ничего нового, что можно снять, фотографы больше не фотографируют, а
– Люди больше не видят «Американскую готику», – сказал он. – Вместо нее они видят, – и тут его голос стал глубоким, зазвучал торжественно и напыщенно, как у диктора, представляющего тяжелоатлетов перед боем, – «АМЕРИКАНСКУЮ ГОТИКУ»!
Студенты понимающе кивнули и заулыбались. Профессор Лэрд продолжал:
– Они больше не могут увидеть «Американскую готику» саму по себе, потому что ее нельзя увидеть без окружающего ее ореола славы. Они смотрят на картину и видят вещи из сувенирного магазина: календарь с «Американской готикой», кофейную кружку с «Американской готикой» и коллекционный постер в рамке с тисненной золотом надписью «Институт искусств». Эта картина больше не произведение искусства как таковое. Теперь она – знаменитость.