Велнесс полностью

В этом не было никакой глубинной идеи, кроме непохожести как таковой. На самом деле определенные системы взглядов привлекали его именно тем, что позволяли чувствовать себя непохожим на тех людей, на которых он стремился быть непохожим. В старших классах школы у него был период, когда он носил только черное и слушал группы, считавшиеся сатанинскими – Black Sabbath, Iron Maiden, AC/DC, Mötley Crüe и даже INXS, входившую в этот список благодаря одной-единственной песне, Devil Inside, – несмотря на то, что нисколько не интересовался сатанизмом. В основном он слушал эти группы не потому, что они ему нравились, а потому, что нормальные люди их не слушали. Позже, в колледже, он встретил бунтарски настроенных профессоров, которые употребляли такие слова, как «диалектический», «онтологический», «гегемония» и «паноптикум», которые учили студентов тому, что искусство должно «обнажать» и «дестабилизировать», «проблематизировать» и «критически оценивать», а главное, раскрывать страшную истину об этом мире: на самом деле истины не существует, реальность создана искусственно, твердая почва не что иное, как зыбкий воздух. Тогда Джек думал, что сам язык, используемый для описания этого процесса, – многосложные слова, которые никто и никогда не произносил в тех местах, где он вырос, – страшно его раздражает, но в то же время соблазняет своей недоступностью массам. Первые семестры в колледже он упорно изучал этот новый язык, изучал до тех пор, пока не нашел другую философию, показавшуюся ему еще более радикальной, чем философия его радикальных профессоров: гипертекст, инструмент новых медиа, нелинейный, произвольный, эргодический, полифонический (так много замечательных слов). Это было новейшее из новшеств, и он начал писать эссе, представлявшие собой цифровые компиляции разрозненных мыслей, коллажи из картинок и текстов, эфемерные фрагменты, связанные с помощью языка гипертекстовой разметки в обширную карту смыслов, которую профессора, на его счастье, толком не умели ни читать, ни осмыслять, ни оценивать. Он утверждал, что традиционный образ мышления профессоров – пользуясь особой привилегией молодежи, он наслаждался возможностью называть своих профессоров-авангардистов «традиционалистами» – и их линейный, хронологический, иерархический способ аргументации сам по себе является социальным конструктом, скорее всего, авторитарным, а может быть, и фашистским, тогда как гипертексты, где истины рассеяны и рассредоточены, способствуют зарождению в сети демократии.

Преподавателям оставалось только беспомощно кивать и ставить ему A – настолько их пугал этот новый фетиш. В конце концов, в эпоху деконструкции студентов-философов учат видеть кирпичи, из которых составлен мир, и дробить их на мелкие кусочки. Что произойдет с текстом, если убрать из него логическую последовательность? Что произойдет с нарративом, если убрать причинно-следственную связь и линейное время? Что произойдет с искусством, если убрать сюжет? Что произойдет с фотографией, если убрать фотоаппарат? Что произойдет с миром, если убрать объективную истину? Вот чем Джек занимался. Вот кем он был.

Чтобы наглядно продемонстрировать эту позицию, показать, насколько независимым он себя считает, отразить свою жизненную философию на собственном теле в материальном, физическом виде, молодой Джек Бейкер решил сделать татуировку. Большую и эпатажную. Друзья сказали, что он еще пожалеет. Они убеждали его отказаться от такой большой и такой эпатажной татуировки. Он ответил, что никогда не станет тем, кто пожалел бы об этом. «Если я когда-нибудь пожалею, – сказал он, – значит, я уже больше не я». Он считал, что такая татуировка может быть по вкусу только молодому, дерзкому и оригинальному человеку. Если же она перестанет ему нравиться, это будет означать, что он больше не молод, не дерзок и не оригинален, а значит, по сути, это больше не он. Это будет означать, что он превратился в того, кого молодой Джек возненавидел бы. Так что татуировка была намеренным вызовом, брошенным в будущее. Он нарывался на ссору с тем другим человеком, с тем ужасным повзрослевшим Джеком, которым когда-нибудь мог стать молодой Джек.

Татуировка была огромная. Яркая, эксцентричная, агрессивно неуместная: извилистый цветастый лабиринт органических форм, расходящихся кругами и накладывающихся друг на друга, как будто кустарник с какой-то другой планеты пустил корни у Джека в позвоночнике и разросся по спине и рукам, окутывая его своими неоновыми побегами. Джеку очень нравилась эта татуировка. Люди постоянно спрашивали о ней. Им было интересно, что она значит. Он говорил, что она ничего не значит. По крайней мере, в традиционном понимании. Единственный смысл этой очень странной татуировки заключался в том, чтобы показать, что Джек из тех людей, которые могут себе это позволить.

А потом прошло много лет.