Джек добился успехов в академической сфере. Он встретил женщину, и оказалось, что они похожи в том, как сильно отличаются от других. Он влюбился в нее. Получил диплом. Устроился на работу, где ему платили меньше, чем, по его мнению, он заслуживал, хотя лучшей работы он найти не мог. Немного набрал вес. Потом еще немного. Коротко подстригся, когда волосы на висках начали седеть. Стал отцом и с удовольствием наблюдал за сыном: сначала за тем, как тот в младенческом возрасте учится переворачиваться, потом – как выговаривает отдельные слова, потом – как ходит на занятия по акробатике, гимнастике и даже балету. Джек никогда бы не поверил, что ему могут нравиться занятия балетом, но, если его ребенок хочет стать танцором, кто такой Джек, чтобы с ним спорить? Он и не представлял, сколько банальных, пошлых вещей вдруг покажутся ему совершенно очаровательными. Например, катать коляску по торговому центру на манер гоночной машины и изображать рокот двигателя под хихиканье сына. Или вдвоем исполнять неловкие пируэты в гостиной. Или субботними вечерами сидеть дома и смотреть популярные ситкомы.
И вот однажды утром Джек Бейкер – теперь уже не такой молодой – вышел из душа, посмотрел в зеркало, увидел татуировку и впервые ощутил сожаление.
В то утро он опаздывал, и еще ему нужно было вовремя отвезти сына в школу, нужно было убедиться, что Тоби сходил в душ, поел, не забыл рюкзак, – и почему он в тот момент вообще вспомнил о татуировке? Он редко думал о ней. Он к ней привык. Она стала частью его самого, частью его тела, чем-то настолько обыденным, что он редко замечал ее существование. Татуировка уже не была такой яркой, а в тех местах, где появился лишний объем или кожа слегка обвисла, рисунок деформировался. Джек вспомнил времена своей юности, когда сделать татуировку было для него важнее всего на свете. Тогда он был другим человеком. Он был – и теперь он это понимал – просто дураком. Он еще не успел повидать мир, прожить жизнь, влюбиться. Его желание выделиться было позой, сложным механизмом психологической защиты, способом показаться другим людям уникальным и особенным, когда сам он внутри, в глубине души, вовсе не чувствовал себя таким уж уникальным и особенным. Когда ему было чуть за тридцать, он понял, что, наверное, действовал назло своим отстраненным родителям, отвергая все, что ассоциировалось у него с ними. Он так сильно ненавидел заботиться о матери, которая проводила целые дни перед телевизором, что перенес эту ненависть на сам телевизор. И он так сильно ненавидел отцовскую оторванность от жизни, – весь интерес, который отец раньше проявлял к внешнему миру, когда рассказывал Джеку о прерии, теперь был направлен исключительно на спорт: футбол с «Канзас-Сити Чифс», бейсбол с «Канзас-Сити Роялс», баскетбол с «Канзас Джейхокс», так что смена времен года во Флинт-Хиллс стала определяться тем, какие матчи показывают по телевизору, – что возненавидел спорт еще больше.
Джек просто отказывался от того, чего втайне желал, но не мог получить. Он и хотел бы иметь атлетическое телосложение и добиваться успехов в спорте, но был хилым и болезненным. Он и хотел бы зарабатывать столько, чтобы позволить себе одежду от кутюр, блюда высокой кухни и план 401-кей, но денег у него не было.
Виноград оказался зелен, и он выстроил на этом свою жизненную философию.
Жена и сын помогли ему иначе взглянуть на массовые развлечения. Они смотрели телевизор, ходили в парк, в торговый центр – и ему это нравилось. Он понял, что массовые развлечения называются массовыми не потому, что они банальны, а потому, что чаще всего они действительно хорошо развлекают.
Так что да, в молодости он был наивен и заносчив. Так бывает. Большинство людей в юности наивны и заносчивы.
Но у большинства людей нет таких татуировок. И как только он подумал об этом, стоя перед зеркалом в одном мокром полотенце, его захлестнула волна ненависти.
Но ненависти к чему?
Ненавидел ли он того молодого парня, которым был когда-то? Того эгоистичного и самоуверенного сопляка? Или же он ненавидел того мужчину средних лет, которым стал? В некотором смысле он ненавидел их обоих. Он увидел себя повзрослевшего глазами себя молодого и ощутил, что его предали. Теперь у него была ипотека, план 401-кей, работа, для которой он должен был правильно одеваться, жена, ребенок. Его повзрослевшее «я» отказалось от всех принципов молодого «я». Он собирал скидочные купоны. Рано вставал. Носил слаксы. Купил наручные часы. И жалел о своей татуировке.
Как могли два таких непохожих человека жить в одном теле?