– Но ты именно это и делаешь! Ты психуешь, Элизабет, психуешь с тех пор, как он был еще маленьким. Клянусь, как только он родился, ты стала совсем другим человеком, каким-то замороченным тираном-перфекционистом. (Оборачивает ход битвы в свою пользу. Теперь уже он нацеливается в ее самое уязвимое место, обвиняет человека с синдромом отличницы в неудаче, обвиняет мать в том, что она плохая мать; он сполна отплачивает ей той же монетой.)
– А ты вообще не изменился! (Чувствуя, что она теряет преимущество, пытается занять более выгодную позицию.) Ни капли не повзрослел! Пятнадцать лет на одной и той же работе. Пятнадцать лет читаешь одни и те же лекции. Пятнадцать лет занимаешься одним и тем же бессмысленным творчеством.
– Бессмысленным?
– Ты вечно жалуешься, что никто не ценит твою работу, но продолжаешь делать одно и то же. Может, пришло время что-то поменять?
– Или, может, я просто не готов лицемерить, как ты? (Его попытка оправдаться внезапно превращается в благородство, недостаток становится добродетелью, безгрешность – оружием.)
– И что ты хочешь
– По крайней мере, у меня есть принципы. Скажи, Элизабет, в чем твое главное достижение, а? Каковы твои притязания на славу? Наверное, то, что благодаря тебе в самолеты набивают еще больше пассажиров. Браво. Из-за тебя условия перелетов стали совсем хреновыми. Тебе заплатили за то, что ты сделала людей несчастными. Поздравляю! Ты достойный представитель династии Огастинов.
(Похоже, что два десятилетия совместной жизни идеально подготовили их к этому моменту, снабдив именно тем оружием, которое нанесет максимальный ущерб; теперь это уже не дуэль, а скорее локальная гражданская война.)
Она говорит:
– Ну должен же хоть кто-то в этой семье зарабатывать деньги. (Пассивно-агрессивный намек, что он не мужчина.)
Он говорит:
– Если ты так хотела денег, оставалась бы в Новой Англии и выходила бы замуж за какого-нибудь скучного банкира. (Виктимблейминг в ответ.)
Она говорит:
– Ой, я бы с радостью вернулась в прошлое и сделала другой выбор. С большой радостью. Иногда я мечтаю все переиграть. (Решительное укрепление обороны.)
Он говорит:
– Нет, это не так. Ты сама не веришь в свои слова. Ты просто находишься в режиме «бей или беги». Это работает твое миндалевидное тело. (Инфантилизирует ее, относится к ней как к пациентке на приеме у врача, а не как к жене.)
Она говорит:
– Хорошо, милый, как скажешь. (Поглаживает его по голове, как мать – маленького ребенка, отчетливо давая понять:
Он отталкивает ее ладонь, подходит к окну, скрещивает руки на груди и смотрит на дождливую улицу (как будто ему так противно, что даже видеть Элизабет не хочется). Во время ссоры оба их телефона начали пищать и жужжать, тоненькая струйка входящих сообщений теперь превратилась в поток, но они не обращают внимания.
– Даже если бы у тебя получилось все переиграть и выйти замуж за этого банкира, знаешь, что произошло бы? В конце концов ты бы оказалась точно в таком же положении. Ты бы раздражалась, злилась, жила в постоянном стрессе и чувствовала себя одинокой, что бы ты ни выбрала, кто бы ни был твоим мужем. И знаешь почему?
– Ну давай, открой мне глаза.
– Потому что ты не умеешь любить, Элизабет. Ты просто на это не способна.
Какое-то время она молчит (молчание не имеет никакой цели или скрытого мотива; теперь она по-настоящему задета). Дождь стучит в окно. В конце концов она тихо спрашивает:
– Что?
– Я пытаюсь, и пытаюсь, и пытаюсь, но это безнадежно. Двадцать лет мы вместе, а я все равно чувствую, что ты одной ногой за дверью. И понятия не имею почему. Всякий раз, когда я хочу это понять, ты просто отключаешься. Ты как стальной сейф, Элизабет. Иногда я думаю, что у меня и не было шанса. Иногда я думаю, что ты действительно предпочла бы навсегда остаться одна – только ты и, может, еще вибратор. Маленький кусочек пластмассы, которым ты пользуешься каждый вечер, – вот твой идеальный компаньон. Несложный и неприхотливый. Это все, для чего хватит места в твоем крошечном сердце.
Наступает полная тишина, нарушаемая только шумом дождя и треньканьем телефонов, которое теперь звучит еще громче, но оба продолжают его игнорировать. Он снова смотрит на нее и, как всегда, когда причиняет ей боль, немедленно раскаивается.
– Прости, – говорит он, делая шаг к ней. – Я не это имел в виду.