Велнесс полностью

– Мы живем в мире, где с уверенностью туго, моя дорогая. Мы живем в мире нарастающего по экспоненте хаоса, в эпоху, когда кажется, что чем больше мы знаем, тем меньше понимаем, когда модно приписывать тайные бессознательные мотивы любому поведению, и поэтому начинаешь сомневаться в том, что твои сокровенные мысли и чувства на самом деле твои. Может быть, они подлинны и честны, а может быть, просто заложены в тебя эволюцией, или связаны с тем, что ты вырос в патриархате, или обусловлены твоей принадлежностью к конкретной расе, или стали результатом множества травм, которые нанесли тебе родители, или, может быть, ты так думаешь и чувствуешь потому, что поддался на пропаганду, или попал под влияние алгоритмов, или неосознанно пытаешься выставить себя мерилом нравственности, или, может быть, так устроен твой мозг на химическом уровне, или, может быть, все это справедливо одновременно – откуда тебе знать? Мы подозреваем, что под поверхностью прячется что-то большое, невидимое, и поэтому всегда ищем во всем глубокий смысл.

– Как ваши адепты компьютерной симуляции.

– Я думаю, очевидно, что мы не живем в компьютерной симуляции, но вера в то, что мы в ней живем, служит полезной метафорой: она дает название этому мучительному ощущению, что мы не властны над собой, что нами что-то управляет, что мы ни черта не понимаем в происходящем. Она создает определенность из неопределенности. Вы видели те фотографии с Пизанской башней, где люди делают вид, что поддерживают ее руками?

– Конечно.

– Эта иллюзия работает только тогда, когда ты стоишь в нужной точке. Если сделать шаг влево или вправо, иллюзия рассыплется. И мне кажется, что люди постоянно именно так и поступают в жизни. Они находят себе представление о мире, которое их устраивает, и место, где они чувствуют себя в безопасности, обустраиваются там и никуда не двигаются. Потому что, если они сдвинутся, эффект уверенности и безопасности тут же пропадет, а это слишком страшно и болезненно. Поэтому люди предпочитают свои иллюзии – что мир, конечно же, на самом деле симуляция, или что иглоукалывание помогает, или что соковые диеты работают, или что вирус Эбола создан правительством. Это попытка отстоять островок суверенитета среди хаоса. Перед лицом непреодолимых угроз, пугающей нестабильности и боли тело больше всего на свете жаждет определенности. Можно сказать, что определенность – это, по сути, обратная сторона боли: так выглядит боль, отраженная в кривом зеркале. Когда я вижу, как люди в «Фейсбуке» уверенно высказывают свою позицию по каким-то политическим вопросам, я думаю, что на самом деле они говорят: «Мне очень больно, и никто не обращает на меня внимания». То же самое справедливо и для людей, которые искренне верят в родственные души, как, скажем, ваш муж. На самом деле Джеку нужна иллюзия уверенности, иллюзия того, что ему больше никогда не причинят боли.

– Но почему это иллюзия? Неужели любовь никогда не бывает настоящей? Неужели не существует пар, которые действительно идеально подходят друг другу?

– Подходит ли вам Джек? Или не подходит? Зависит от обстоятельств. Кто этот Джек, о котором мы говорим? Кто вы? Какая версия вас? В какой момент? В каком месте? Какое из ваших многочисленных отражений в кривом зеркале верное? Вчера вы были одним человеком, сегодня вы другой человек, а завтра… кто знает? Но брак обещает постоянство, определенность: вас будут любить вечно. И в тот самый момент, когда мы уверяемся в этом, любовь начинает от нас ускользать. Уверенность ослепляет нас, и мы не замечаем, как мир меняется, и меняется, и меняется.

– Значит, если ничего реального нет, если уверенность всего лишь иллюзия, что нам делать? Не верить ни во что?

– Верьте в то, во что верите, моя дорогая, но верьте с осторожностью. Верьте с состраданием. Верьте с любопытством. Верьте со смирением. И берегитесь высокомерия уверенности. Я к чему клоню, Элизабет, – если вы хотите, чтобы боги над вами посмеялись, тогда, конечно, называйте свою новую квартиру домом на всю жизнь.

ЭЛИЗАБЕТ, в новом платье, стояла в родительской спальне и ждала. Эта комната располагалась на третьем этаже и была самой роскошной во всех «Фронтонах»: большой камин из камня, кровать с балдахином, полированная деревянная мебель, которой было по меньшей мере сто лет. Отец стоял перед ростовым зеркалом возле огромного шкафа из красного дерева, завязывал галстук и смотрел на отражение Элизабет. Мать, накинувшая поверх черного платья кашемировую шаль, сидела за одним из своих двух туалетных столиков и выбирала украшения.

Внизу приглашенные официанты накрывали стол. Наверху Элизабет ждала, пока ее платье будет одобрено. Отец делал это перед каждым визитом гостей – по его словам, Элизабет нужно было научиться правильно преподносить себя, а сама она с этим не справлялась.