Велнесс полностью

Поэтому она ждала его вердикта. А пока ждала, наблюдала за тем, как мать берет пару старинных жемчужных серег, подносит их к ушам, осматривает себя в зеркале, а потом кладет серьги обратно. На туалетном столике перед ней лежали десять разных видов жемчужных серег, золотые и серебряные серьги-кольца, серьги-гвоздики с бриллиантами, висячие серьги с экзотическими разноцветными камнями, не говоря уже о множестве блестящих браслетов, тонких наручных часов и ожерелий – все сплошь антиквариат. Под ожерелья был выделен второй туалетный столик. Мать Элизабет считала себя «коллекционером» – или, по крайней мере, так она говорила; ее запасы драгоценностей, комнаты, обставленные мебелью времен королевы Анны, галерея раннего американского искусства на первом этаже, гараж с ретро-автомобилями, коробки с дизайнерскими часиками, текстиль ручной работы – все это, по ее словам, были «коллекции», и Элизабет никогда по-настоящему не задумывалась, что значит это слово, пока летом не взялась готовить эссе и читать последние философские исследования на тему экономических интересов и невидимой руки рынка, пока не начала задаваться вопросом, какой цели – какой экономической цели – служат эти коллекции. Антикварные жемчужные серьги, конечно, не имели никакой ценности сами по себе и не были полезны в утилитарном смысле. Скорее, коллекция чего-то стоила только потому, что люди думали, что она чего-то стоит; мать Элизабет демонстрировала ее гостям, гости многословно ее расхваливали, и это доставляло ей удовольствие. А удовольствие в рыночной экономике имеет ценность. Поэтому Элизабет решила, что так называемую «коллекцию» можно рассматривать как своего рода батарейку: как батарейка накапливает энергию, так и коллекция накапливает удовольствие – вот что она написала в своем эссе. И сейчас, глядя, как мать проводит пальцами то по одной серьге, то по другой, поглаживает то браслет, то брошь, Элизабет представляла, что она извлекает из своей коллекции наслаждение, как добывают электричество из батарейки: медленно, пока батарейка не разрядится, а это рано или поздно произойдет. Со временем коллекции, казалось, приносили матери все меньше и меньше удовольствия; всякий раз, демонстрируя их гостям, она испытывала острую потребность обновить и расширить их, и за этим неизбежно следовали различные вылазки – на аукционы, на распродажи вещей после смерти прежнего владельца, в бутики, куда можно было попасть только по предварительной договоренности.

Сократу было бы что сказать по этому поводу, думала Элизабет. Сократ утверждал, что важнее не количество удовольствия, а его качество, сила и длительность, что тот, кто всю жизнь гоняется за новыми и новыми удовольствиями, но не умеет их удержать, на самом деле вообще не человек, а скорее моллюск, который только и делает, что плавает и ест, плавает и ест.

Об этом Элизабет не стала писать в своем эссе, боясь, что мать может найти его, прочитать и, естественно, ужаснуться и оскорбиться.

Элизабет молча стояла в родительской спальне. Она смотрела, как мать примеряет другую пару жемчужных серег. Она ждала, чтобы отец одобрил ее наряд. Он взглянул на отражение Элизабет в зеркале.

– Осанка, – сказал он наконец.

Элизабет набрала в грудь воздуха и выпрямилась.

– Вот так, – сказал он. – Расправь плечи, втяни живот. Никто не хочет видеть твое пузо.

Она дала обещание перестать горбиться и сутулиться, но по опыту знала, что нарушит его уже через пару часов. Ей нужно было напоминать, чтобы она держала спину ровно. Она всегда неосознанно возвращалась к изначальной сутулости. И сама не понимала почему. Почему ее разум и тело постоянно не в ладах друг с другом? Этим вечером, например, она досидела с прямой спиной до самой середины ужина, потом поймала на себе неодобрительный взгляд отца и поняла, что опять горбится.

В эти выходные к ним приехали с визитом деловые партнеры ее отца, потому что ему вручали награду от какой-то организации, защищающей права инвалидов. Прошло три недели с того небольшого эпизода на парковке торгового центра, когда он расколотил лобовое стекло фургона, и теперь его чествовали за «неустанные труды на благо людей с ограниченными возможностями в штате Коннектикут», – так было написано на приглашениях.

Итак, сейчас у них небольшой ужин, завтра днем будут развлечения – теннис, плавание, шаффлборд[27], – а вечером состоится большое торжество, когда он получит свою награду и во «Фронтоны» прибудет множество важных персон, – люди из администрации штата и люди из Вашингтона, имеющие большой политический вес, – и вот отец медленно, с благоговением стал называть своим партнерам имена этих влиятельных гостей.

– Беркли, Додд, Маколей, Гроарк, – сказал он. – Если мы заручимся поддержкой хоть кого-нибудь из них, все пойдет как по маслу.

Компаньоны покорно улыбались, покорно кивали – можно было даже сказать, что они виляли всем телом.