Некоторое время все молчали, глядя на нее. Мать лениво погладила кончиком пальца жемчужную серьгу. Потом отец встал, приглашая коллег на экскурсию по дому, все последовали за ним в Портретную, и пока Элизабет слушала, как он рассказывает знакомые истории о прошлом Огастинов, к ней пришло осознание: она, скорее всего, не поедет любоваться листопадом с Мэгги Перси, более того, она никогда в жизни не увидит Мэгги Перси. И тогда к ней вернулось прежнее ощущение. Или, скорее,
У нее в буквальном смысле не было никаких мыслей и чувств, когда она вместе с остальными слушала рассказы отца о магнатах из династии Огастинов, об этих людях, которые не боялись заниматься чем-то новым и незнакомым – железными дорогами, недвижимостью, текстилем, драгоценными металлами, – и каждое поколение осваивало новую отрасль и покоряло ее.
В конце концов рассказ завершился, и она помедлила в Портретной, пока толпа не вышла, а потом, пройдя через кухню и кладовую, поднялась на два этажа по лестнице и оказалась в пустом помещении для прислуги, в маленькой комнатке, отгороженной от остального дома стеной, где в такие дни, как сегодня, она пыталась перезарядиться, прийти в себя. Здесь, наверху, она могла сесть на пол, обняв колени руками, и побыть одна, никто ее не беспокоил, и единственными звуками были шелест ластящегося к окну ветра, стоны и поскрипывания старых стен, которые нагревались и остывали, расширялись и сжимались, дышали.
Но вскоре шорох и хлопанье крыльев наверху напомнили ей о времени – уже стемнело, и летучие мыши на четвертом этаже зашевелились, просыпаясь. Колония продолжала жить наверху, несмотря на все усилия дезинфекторов, расставлявших ловушки, и строителей, пытавшихся замуровать все входы и выходы. Летучие мыши ухитрялись без особого труда преодолевать препятствия: они были маленькими, дом – большим, в нем гуляли сквозняки, так что дырку можно было найти всегда. За последние годы их численность настолько возросла, что на потолках третьего этажа появились пятна, потеки и мерзкие влажные морщины в тех местах, где над ними возвышались гигантские мерцающие кучи помета, скопления отходов жизнедеятельности всей колонии. Потолки в этих комнатах закрыли толстым слоем пластика, чтобы защитить жителей дома от токсинов и грибков, содержащихся в испарениях гуано. Судя по всему, даже воздух на четвертом этаже стал ядовитым. В конце концов летучие мыши заполонили бы и разрушили весь дом, но, как сказали дезинфекторы, ситуация патовая: чтобы уничтожить летучих мышей, потребуется столько яда, что дом станет непригодным для проживания. Так больше не могло продолжаться, и все же продолжалось. Элизабет прислушалась к звукам, доносившимся сверху: хлопанью крыльев, царапанью когтей по штукатурке.
Видимо, так она и заснула, потому что проснулась утром все в той же комнате, все в том же платье, от голоса отца, который звал ее. Пришло время теннисного матча.
Элизабет быстро переоделась и вышла на задний двор, где обнаружила, что сегодня за их игрой будут следить зрители – те, кто присутствовал на вчерашнем ужине. Они все собрались на крыльце, зааплодировали, когда она появилась, и пошутили, что будут делать ставки. Она прошла мимо, не поднимая глаз, вышла на корт, даже не взглянула на отца и встала на исходную позицию, готовясь принимать подачу.
Первые несколько геймов матч шел как обычно. Элизабет была отнюдь не бездарным игроком, но за все лето ни разу не обыграла отца, чьи стремительные, крученые и летящие по непредсказуемой траектории мячи всегда приводили ее в замешательство. У него была стратегия «маневриста» – побеждать за счет уловок, махинаций, жульничества; он задавал мячу такое сумасшедшее вращение, что невозможно было нанести по нему чистый удар. Элизабет смотрела, как мячи несутся к ней, вращаясь настолько быстро, что после столкновения с пыльным кортом они меняли направление самым неожиданным образом, то врезаясь в нее, то отлетая назад, – все шло как всегда, то есть ужасно.