Но этим утром Элизабет внезапно осенило. После нескольких проигранных геймов она вдруг решила выиграть. Она решила следовать новой стратегии: если проблема состоит в том, что мячи отца отскакивают куда попало, надо просто не позволять им отскакивать вообще. Она сократит расстояние между собой и мячом. Подбежит прямо к сетке, и яростное кручение мяча не будет играть никакой роли. Она бросилась вперед и – это оказалось на удивление легко – ударила по мячу с лета, послав его через всю площадку, так что отбить его было невозможно. Отец удивленно посмотрел на нее. Толпа зааплодировала. Она сделала то же самое во время следующего розыгрыша, и во время следующего – все ее мячи летели мимо отца. При ударах она не кряхтела, не кричала, не торжествовала, ничего такого; единственными звуками были чистый, приятный хлопок при встрече мяча с серединой ракетки и радостные возгласы наблюдавших за ней гостей.
После двух геймов, когда Элизабет сравняла счет, волнение отца стало очевидным. К тому времени, когда она отбила его очередную подачу, он жаловался на то, что ей просто везет, на незачтенные ауты, на сплющенные мячи, на недостаточно натянутые струны. Свою первую ракетку он сломал, сильно ударив ею о корт, когда Элизабет выиграла первый сет, и тут энтузиазм зрителей резко угас. Но Элизабет продолжала играть по той же схеме, ничего не чувствуя, оставаясь камнем, механически отбивая его медленные, плывущие по воздуху мячи, а потом совершенно бесстрастно наблюдая, как он теряется и меняет тактику – у «маневристов» обычно не бывает продуманного запасного плана: сначала он подавал мяч выше, и Элизабет без труда отражала его смэшем, потом перешел на плоские, жесткие и яростные обводящие удары, но мяч почти всегда вылетал за пределы поля, причем обычно на несколько футов. Вторая ракетка была сломана об колено во время смены сторон при счете 3:0, но Элизабет почти не обратила на это внимания, а гости теперь хранили абсолютное молчание.
Финальный гейм шел так же, как и предыдущие: Элизабет наносила удары с лета то в один, то в другой угол, отец дергался, бросался за мячом, проигрывал. Во время последнего розыгрыша Элизабет рассеянно задалась вопросом, почему она раньше так не играла, ведь это настолько очевидная стратегия, и размышляла об этом, когда разыгрывала очко, когда подошла к сетке, отбила мяч отца и – на сей раз укороченным ударом – отправила его в центр квадрата подачи; отец, стоявший очень далеко, крякнул и рванулся вперед, но, несмотря на его огромные скачки и длинные руки, Элизабет видела, что у него нет шансов, что он не успеет, но он бешено мчался к сетке, и Элизабет по-прежнему недоумевала, почему никогда не делала этого раньше, а когда мяч дважды отскочил от корта – розыгрыш окончен, матч выигран, – отец закричал: «Чтоб тебя!», размахнулся и движением, похожим на бросок фрисби, швырнул ракетку практически в упор – возможно, он метил в сетку, как он будет позже утверждать, а возможно, и нет, – и, глядя, как ракетка приближается, как неизбежно летит прямо в нее, Элизабет спокойно, даже смиренно подумала: «Вот почему».