Он не мог позволить себе ни фотоаппарат, ни объективы, ни пленку, ни даже новую бумагу и поэтому создал полноценную художественную концепцию, которая не требовала ничего из этого. Фотография без использования фотоаппарата, как он писал в своих эссе, не только жизнеспособная форма искусства, но и самая высшая, самая истинная, самая чистая и самая подлинная вариация фотографии из всех существующих, потому что, если уж на то пошло, единственный по-настоящему необходимый инструмент во всем фотографическом процессе вовсе не камера, а светочувствительные материалы. Именно химический способ записи изображения позволяет нам видеть то, что видит камера. Без него камера была бы бесполезна, просто объектив с зеркалом.
Таким образом, творчество, которым занимался Джек, оказывалось
Иногда приходится оборачивать неудачное стечение обстоятельств в свою пользу. Джек усвоил этот урок, когда впервые приехал в Чикаго, в город, который считался вторым после Нью-Йорка и который облюбовали художники и музыканты Уикер-парка. Нет, уверяли они, дело вовсе не в том, что они
Они создали мировоззрение, отвергающее то, в чем им уже было отказано.
Вот урок, который вынес Джек: иногда ты берешь, что дают, и делаешь вид, что именно этого и хотел. Иногда то, что мы считаем жизненной философией, на поверку оказывается своего рода инструментом, который помогает нам легче воспринимать то, как нас воспринимают другие.
Джек достаточно много ходил на семинары профессора Лэрда, чтобы понять, что больше всего тот ценит в фотографии не сюжет, не эстетическую ценность и даже не техническое мастерство; более того, Лэрд часто говорил о важности «регресса», хвалил фотографии, сделанные нарочито дилетантски, и говорил, что любительские снимки при плохом освещении – это блестящие фотоэквиваленты писсуаров Дюшана. Нет, больше всего Лэрд восхищался не визуальной стороной работы, а ее концептуальностью: правильным высказыванием на правильную тему. Ценность произведения искусства, по его словам, состоит главным образом в том, как оно реагирует на другое искусство. И поэтому Джек (на академическом жаргоне, которого он успел нахвататься) преподнес ему историю о том, что его фотография беспредметна и нефигуративна, что это чистая абстракция, выводящая на передний план материальность изображения; что его снимки не рассказывают
Эта история заслужила от преподавателя высокую оценку, но она не была правдивой. Она не имела абсолютно ничего общего с правдой.
А правда была вот в чем: когда он погрузил листы в кюветы с водой и залил проявителем, серые завитки и водовороты, которые вскоре появились на поверхности, показались ему похожими на дым. Поначалу слабые и бледные, как те облака пара, которые знаменовали начало отцовских палов, эти серебристые струйки становились тем гуще и плотнее, чем дольше бумага лежала в ванне с химикатами, и в конце концов чернота заполнила ее целиком. Джек заглянул в кювету, и это было все равно что заглянуть в собственные воспоминания: дым, огонь, ночь гибели Эвелин.
Прошло примерно десять лет со дня смерти его сестры, и все же это воспоминание обрушивалось на него вечерами, когда он оставался один на факультете искусств, или в постели, когда он пытался заснуть, а иногда и просто ни с того ни с сего, омрачая в остальном прекрасный день. Такова была природа горя и вины, что за любой украденный момент радости приходилось немедленно расплачиваться мучениями, сожалением и раскаянием. Скорбь настолько глубоко вошла в него, что он и сам не знал, кто он без нее. Она, как магнит, не давала ему отойти слишком далеко, притягивая его к тому ужасному факту, что он отвлекся, замечтался, проявил невнимательность и стал причиной смерти своей сестры, и теперь ни подсознание, ни родители никогда не позволят ему забыть об этом.