И поэтому он никому не доверял воспоминания о том вечере, воплощая их на бумаге, чтобы вытащить из головы; это была тайна, спрятанная у всех на виду, фотографии воспоминания, не передаваемого словами, выплеснутого на носитель, который, как и сам Джек, был испорчен, выброшен, никому не нужен.
ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ ДЖЕКА в Чикаго мать послала его осмотреть комнату Лоуренса в подвале, проверить, нет ли там вещей, которые Джек хотел бы взять себе, какой-нибудь важной мелочи, чего-нибудь ценного.
– Папа спал внизу? – спросил Джек, стоя у лестницы и вглядываясь в темноту.
– А, да, он переселился туда несколько лет назад, – сказала Рут. – Это из-за кашля. Он кашлял посреди ночи. Боялся меня разбудить.
Она включила свет. Когда Джек был ребенком, лестница была сделана из старой хлипкой фанеры, но за прошедшие годы ее переделали, отремонтировали и покрыли ковролином.
– У нас были отдельные спальни, – сказала Рут. – Мы это видели на канале «Хоум гарден». Сейчас так модно.
– Да, я слышал.
– Бери все, что захочешь. Остальное пойдет в церковь. Или в мусор.
– А тебе ничего из этого не нужно?
– С чего мне должно быть что-то нужно?
– Не знаю, – ответил Джек. – Наверное, на память о нем.
Рут, простая и прагматичная, лишенная всяческой сентиментальности, взглянула на него искоса и пожала плечами.
– Сомневаюсь, что я забуду, Джек.
Когда Джек был маленьким, подвал использовался исключительно как склад, но с тех пор, как он уехал, голые бетонные стены обшили гипсокартоном, земляной пол забетонировали и застелили ковролином, а переплетение водопроводных труб над головой закрыли навесным потолком, таким низким, что Лоуренсу, вероятно, приходилось наклоняться, чтобы не удариться головой. Подвал, который когда-то так пугал Джека, теперь был оформлен в бежевых тонах, как приемная стоматолога. Трудно было поверить, что последние годы жизни отец провел в этом безликом помещении. Нечто столь монументальное, как смерть, заслуживало более творческого подхода.
Осмотр комнаты недавно умершего человека ощущался как грубое нарушение неприкосновенности его личной жизни. Вдруг Джек обнаружит что-то постыдное? Какой-то секрет? Джек понимал, что отец, человек настолько замкнутый, был бы
В любом случае смотреть было не на что. Раскладной диван – даже не настоящая кровать – был разобран, простыни сбились на одну сторону, матрас до убогости тонкий, наволочка в пятнах темно-кирпичного цвета – Джек догадался, что это кровь. Рядом с кроватью, чтобы легко было дотянуться, стоял кислородный баллон с маской. И металлические ходунки с теннисными мячиками, надетыми на ножки. В остальном подвал был опрятным и чистым, и изучать здесь было нечего, кроме комода и ванной.
В комоде лежали в основном белые футболки, пожелтевшие на вороте и в подмышках. Несколько зеленых бейсболок с «Джоном Диром». Две пары синих джинсов, носки, нижнее белье, все белое, однотонное, от «Хейнс», и старый ремень с надорванной шлевкой. Джек не знал, что он здесь найдет, но то, что нашел – по сути, ничего, – вызвало чувство опустошенности. Вещи отца, наверное, уместились бы в одной картонной коробке – вся жизнь Лоуренса занимала три кубических фута. Неудивительно, что он проводил так много времени в интернете.
В ванной Джек нашел отцовскую электрическую бритву, лежавшую у раковины, и когда взял ее в руки, с нее посыпались седые и черные волоски. Странная деталь: Лоуренс знал, что умирает, и продолжал бриться, механически совершая ритуал, необходимый живому телу. Аптечка была пуста, если не считать зубной пасты, дезодоранта и нескольких баночек аспирина. Потом Джек открыл, как он предполагал, бельевой шкафчик, но оказалось – он даже ахнул, – что там целая коллекция таблеток, порошков, экстрактов, мазей и эликсиров в больших пузатых флаконах, сотни разных лекарств, весь шкаф был забит приборами и препаратами, многие из которых были знакомы Джеку по отцовским бредовым постам.