Как обычно, фантазии Элизабет об образцовых методах воспитания и о восхитительном знакомстве с эдамаме оказались до смешного далеки от реальности. Они с Тоби пережили еще три конфликта, прежде чем ей удалось вытащить его из машины и попасть с ним в магазин: сначала он не хотел, чтобы она расстегивала ремни на автокресле, и начинал плакать, стоило ей дотронуться до пряжек, потому что однажды, пристегивая его, она случайно прищемила ему кожу между большим и указательным пальцами, так что осталось красное пятнышко, и теперь он прилагал все усилия, чтобы она не дай бог об этом не забыла; а потом он распластался по креслу, чтобы его было почти невозможно оттуда достать, обмяк всем телом так, что поднимать его было все равно что поднимать мешок с песком весом фунтов в тридцать, и Элизабет все время повторяла: «Не мешай мне, Тоби. Пожалуйста, не мешай. Не мешай мне вытаскивать тебя», но тщетно; и наконец, оказавшись на улице, он не захотел идти пешком.
– Как кенгулу? – сказал он и поднял руки, имея в виду, что хочет покататься в слинге.
Слинг представлял собой десять футов фиолетовой ткани, которую Элизабет оборачивала вокруг спины, плеч и торса и завязывала сложным узлом, в результате чего у нее на груди образовывалось нечто вроде кармана, как у сумчатых, – поэтому в литературе, посвященной уходу за детьми, такой способ взаимодействия с ребенком назывался «методом кенгуру». Она купила этот слинг, когда Тоби был еще младенцем, после того как прочитала о пользе – как для малышей, так и для родителей – контакта «кожа к коже», который успокаивает ребенка и укрепляет его доверие к матери (Фельдман и др., 2003). Фраза «как кенгуру» у них означала, что Элизабет носит Тоби на себе, посадив его в слинг так, чтобы он утыкался лицом ей в грудь. И все было прекрасно до тех пор, пока Тоби не вырос: он стал таким тяжелым, что у Элизабет начинали болеть плечи и спина, таким высоким, что время от времени его лоб ударялся о ее подбородок, и таким большим, что не помещался в «сумку». Но она еще не отправила слинг на покой, и сегодня, когда Тоби был настроен так враждебно и так капризничал, попытка заставить его ходить пешком, если он этого не хочет, спровоцировала бы новый конфликт. Так что она посадила его в слинг, и какое-то время все шло довольно гладко. Он спокойно ткнул пальцем в яблоки и сказал: «Ябоко?» Ткнул в бананы и сказал: «Нана?» Ткнул в авокадо и сказал: «Акадо?» И Элизабет не скупилась на похвалы каждый раз, когда он правильно называл какой-нибудь фрукт или овощ, радуясь, что, по крайней мере, он знает названия тех продуктов, которые отказывается есть.
Но в то же время она втайне мечтала, чтобы он перестал проговаривать каждое утвердительное предложение вопросительным тоном. Он делал это постоянно. Он делал это с тех самых пор, как научился произносить слова и фразы. Эта дурацкая манера повышать тон, которую лингвисты называют «восходящей интонацией», была похожа на речевой тик. Ей это совершенно не нравилось – во-первых, потому что Тоби был таким маленьким, таким невинным, таким чистым, что наличие в этом возрасте проблемы, которую можно назвать «тиком», казалось настоящей трагедией. Во-вторых, потому что он разговаривал как гламурная блондинка из анекдотов, и Элизабет боялась, что, если это не прекратится, никто не будет воспринимать его всерьез. И, наконец, потому что в появлении этого тика была виновата только она. Она сама его спровоцировала. Педиатр фактически подтвердил это.
– Почему все, что произносит Тоби, звучит как вопрос? – спросила его Элизабет.
– Ну, – сказал врач, стараясь быть дипломатичным, – дети склонны имитировать речь своих родителей.
– Но я так не разговариваю.
– Со взрослыми – нет, – сказал врач. – Но, может быть, вы так разговариваете с
– Я не понимаю.
– А вы случайно не задаете ему много вопросов?
И ответом было: боже, а ведь и правда. Она даже не осознавала – и поняла только на следующий день, когда стала за собой следить, – что постоянно что-то спрашивает у Тоби: «Как разговаривает уточка? Где у тебя пупок? Что надо сказать этой доброй тете? Разве в нашем доме принято разбрасывать вещи? Какого цвета знак „стоп“? Из чего делают гуакамоле? Какое животное говорит „му“?» Она делала это машинально – просто в любой момент находилось что-то, чему она могла его научить. Она уточняла у него названия фруктов и овощей, цветов и частей тела. Она брала его с собой на работу и проверяла, помнит ли он имена ее коллег. Даже распоряжения, которые она ему давала, звучали как вопросы: «Ты еще не хочешь спать? Не пора ли идти баиньки?» Она даже не осознавала, что все время обращается к нему с вопросительной интонацией. И, конечно, именно поэтому Тоби так и разговаривал. Он превращал каждую фразу в вопрос, потому что думал, что
Элизабет хотела рассказать ему о мире, но только поспособствовала формированию речевого тика.
Как будто нужны были еще какие-то доказательства, что она никудышная мать.