– Это звучит иронично, – заметила путешественница. – Особенно с твоей стороны.
Воздух между ними вибрировал от невидимого напряжения, которое напомнило молодому дворянину о тех экспериментах с электричеством, которые демонстрировались на парижских бульварах. Жюстиньен снова оказался в стороне. Он прекрасно помнил, что Венёр несколько дней назад вступился за него на пляже. Ему следовало бы присоединиться к мнению одной из сторон. Он бы сделал это, если бы кто-то из них был лучше. Если бы у него еще осталась хоть капля доверия.
– Три дня, – взмолился ботаник. – Дайте мне три дня. Берроу или поправится, или умрет, в любом случае вопрос будет решен.
– У тебя есть два дня, – сказала путешественница.
Желудок Венёра заурчал.
– У нас осталось что-нибудь поесть? – спросил он с ноткой настойчивости в голосе.
– Вчерашняя дичь, – ответила Мари. – Пойдем, я тебе дам немного.
Она взяла ботаника за плечо с неожиданной заботой и повела обратно в хижину. Тем временем Жюстиньен отправился проверять свои силки.
Оказавшись один в лесу, он почувствовал великую тишину снега, простирающегося вокруг него. Возможно, ему стоило опасаться, что кто-то или что-то может напасть на него здесь, вдали от лагеря. И всё же он не мог бояться по-настоящему. К нему без труда возвращались черты другой жизни, прежнего существования, когда он водился с браконьерами, промышлявшими в Бретани. Уже в тринадцать или четырнадцать лет Жюстиньен научился вместе с ними любить спокойствие леса, эту зеленую гавань вдали от вспышек гнева своего отца. Будучи сыном маркиза, он практически ничем не рисковал, расставляя ловушки в лесу. Однако, как и другие, напрягал слух, чтобы не дать застать себя врасплох. Это добавляло азарта игре, приключениям, а позже… Он сделал паузу, вдыхая запах зимы. На кожаном шнурке у него на поясе уже висели два зайца. Насколько хватало взора, мир был покрыт белыми деревьями. Словно охваченный головокружением, он вдруг захотел заблудиться, никогда больше не возвращаться в лагерь, позволить холоду и лесу забрать его. Порыв был столь сильным, столь внезапным, что ему пришлось прислониться к дереву и просунуть пальцы в кору. Белизна снега ослепила его. Он закрыл глаза, позволяя яркому свету сделать его веки полупрозрачными. Мари была права: одиночество опасно. Он заставил себя оставаться неподвижным, пока желание наконец не миновало.
У следующей ловушки его опередил хищник. Осталась только заячья лапка, кусочек шерсти и маленькое созвездие капелек крови. Жюстиньен присел на корточки, пытаясь обнаружить следы животного. Чуть дальше заметил красную вмятину в снегу. Отпечаток руки. Жюстиньен быстро поднял воротник и вернулся в хижину.
Утром Венёр, чтобы снять жар, напоил Берроу настоем бересты за неимением хинного дерева. Затем начал делать костыль для пастора. Мари снова отправилась на охоту одна. Погода была ясная, несмотря на серое небо. Ботаник расположился под деревьями неподалеку от хижины. Одна за другой стружки падали к его ногам. Жюстиньен подошел ближе.
– Я могу тебе помочь?
Венёр жестом отказался:
– Я не первый раз вырезаю такую штуку.
– Ты еще и хирург? – шутливо заметил Жюстиньен.
– Это не первая моя экспедиция.
Жюстиньен сел рядом с ним на пень, рассеянно выковырял торчавшую из снега травинку, несколько секунд пожевал ее и только потом спросил:
– Почему Мари тебе не доверяет?
Венёр расплылся в грустной улыбке, которая приобрела особое выражение на его подвижном лице.
– Правда, ты не в курсе?
– В курсе чего?
– А ведь я считал себя знаменитым, по крайней мере по эту сторону океана… Я почти разочарован.
Ботаник отложил костыль и нож и принялся сплетать и расплетать свои длинные тонкие пальцы:
– Я как Габриэль. Или я был им раньше. Вот почему я принял эту миссию, и вот почему мне не будет поручена другая. В этом вопросе Жандрон был прав.
– Как Габриэль? Я не понимаю.
Ботаник повернулся к лесу, его глаза по-прежнему были скрыты под темными очками.
– Я тоже был единственным выжившим в другой экспедиции пять лет назад. Мы шли на север, навстречу снегу и льду, ведомые одним сумасшедшим, который утверждал, будто нашел огромную черную скалу на вершине мира, указанную некогда на карте Меркатора. Через несколько месяцев, не знаю сколько именно, меня подобрал один русский поселенец недалеко от Берингова пролива. Мои глаза чуть не выжгло отраженным сиянием льда и снега. Я почти потерял зрение.
Он вздохнул и продолжил:
– Сначала мне каждую ночь снились кошмары. А порой и средь бела дня. Павел, русский поселенец, угостил меня этими листьями, которые я тебе дал. Я полагаю, его познакомил с ними местный шаман. Павел научил меня распознавать это растение. Я никогда не знал его названия.
Венёр помассировал запястья, дунул в руки:
– Моя история понеслась быстрее и дальше меня самого, и я стал… вроде крика баклана, этой большой темной птицы, предвестницы бури.
Он размял руки:
