Они вернулись в долину, надеясь, что там погода окажется теплее. И действительно, вскоре снег сменился дождем, настоящим ливнем, который смыл последние хлопья и иней и промочил до костей изможденный отряд выживших. Скользкая патока из грязи и желтоватого мха, расползавшаяся под ногами, еще больше замедлила их продвижение. Бледные лишайники, словно лохмотья, свисали с голых ветвей ясеней. Озера в роскошных пейзажах сменялись другими, почти неотличимыми от них озерами, чью переливавшуюся подобно драгоценным камням гладь нарушали капли дождя. Мари теребила переносицу, хмурила брови, всматриваясь вглубь леса, как будто ожидая удивить… кого? Беотуков, этих людей из тени, сторонившихся любого чужака? Жюстиньен не стал задавать этот вопрос – он был уверен, что не получит ответа.
Озера в это время освобождались ото льда. Иногда, когда дождь прекращался, Жюстиньену мерещился труп английского лейтенанта, бесшумно скользивший под водой на глубине нескольких дюймов. Еще одна иллюзия, подобная той, что прежде ввергла Берроу в безумие? Пустой сон, несомненно порожденный усталостью и голодом… В лице англичанина они потеряли хорошего стрелка, пусть и не столь умелого, как Мари, к тому же под ливнем охота была не столь успешной. Из-за сырости в некоторые вечера было трудно разжечь огонь. Они плохо питались полусырым мясом и мягкими липкими грибами, становясь все более тощими. Кожа на щеках Пенни казалась натянутой на кости черепа, настолько сильно выдавались ее скулы и челюсть. Пастор стал еще больше присматривать за дочерью. Пользуясь своей новообретенной немощью, он держал при себе Пенитанс в качестве опоры. Жюстиньен в глубине души жалел девушку, но разве он мог что-то для нее сделать?
Шли дни, и ему стали являться новые видения – останки иных утопленников, дрейфующих под гладью озер: тела марсового матроса и лесного бегуна, тела безвестных несчастных людей, погибших во время кораблекрушения… Но были и другие, более старые трупы… Тот старый развратник, приютивший Жюстиньена в последний год его пребывания в Париже, обещавший наследство, но оставивший только долги… Тот нищий, замерзший насмерть, которого молодой дворянин, возвращаясь из игорного притона, нашел однажды зимой на набережной Морфондю[22]… Жюстиньен окончательно смирился с этим. По крайней мере, призраки составляли ему компанию. Живые были едва ли разговорчивее мертвецов.
Подозрения терзали маленький отряд сильнее, чем бесконечный дождь гноил первые весенние почки. Жюстиньен никогда не чувствовал себя таким одиноким. Даже во время пересечения Атлантики он сумел подбить команду на игры в кости и карты, хотя на корабле они были запрещены. Потому он искал убежище в своих воспоминаниях о тавернах Порт-Ройаля. Ему вспоминались пронзительные звуки скрипки и отвратительная выпивка. И пеммикан[23], добытый у путешественников, столь ненавистный поначалу, поскольку с ним ассоциировалась эта новая навязанная Жюстиньену жизнь.
Он спал всё хуже и хуже, каждую ночь погружаясь в океан или в ил… И снова его рот наполнялся соленой водой, забивался грязью и землей, эти кляпы не давали ему кричать… Теперь он был не единственным, кто страдал от дурных снов. В животе Венёра громко урчало, и он шевелил челюстью во сне. Спящая Мари тихо бормотала что-то на мехифе, сжимая в руке, словно защитный талисман, палицу. Пастор Эфраим каждый вечер всё более яростно и исступленно молился, принуждая Пенитанс стоять на коленях возле него. Затем портил зрение, читая при свете пламени свою искореженную Библию с шероховатыми от морской соли страницами, а его обычно бледное лицо становилось желтоватым. Днем у него был затравленный взгляд. Он ходил сгорбившись, как будто у него болела еще и грудь. Когда они разбивали лагерь, пастор мог пропасть на долгое время, сославшись на сильные колики. Однажды Жюстиньену удалось тайком за ним проследить. Священник нашелся в нескольких локтях от лагеря, он стоял к Жюстиньену спиной, несмотря на холод и дождь, раздетый по пояс, и бичевал себя свежими ветками. Судя по состоянию кожи, исполосованной плохо затянувшимися синими рубцами, он явно подвергал себя такой процедуре уже несколько дней. Жюстиньен не решился объявить о своем присутствии и удалился, не производя никакого шума.
Только двое подростков, Габриэль и Пенни, казалось, были избавлены от кошмаров. Неужели благодаря своей молодости и своей невинности? Жюстиньен почему-то в этом сомневался. Габриэль носил на шее кулон с пурпурным птичьим пером – пером красного кардинала. Украшение, сделанное руками Пенни.
