Однажды в свой последний майский месяц в Париже Жюстиньен оказался в толпе на острове Сен-Луи в первое утро того восстания, которое более недели гремело по всей столице. Он уже был пьян. К счастью, в тот день на нем не было парика и одет он был в свой худший наряд. Оставаясь все чаще без гроша в кармане, накануне вечером он напился среди сброда в трущобах на улице Нев-Сен-Совер и планировал зайти домой, чтобы вернуть себе приличный вид, когда его увлекла за собой толпа. Давка подхватила, как волна, а он позволил ей нести себя. В этом движении было нечто неизбежное, напоминавшее приливы равноденствия в Бретани. Возможно, в глубине души Жюстиньен хотел посмотреть, куда это его приведет. Возможно, просто устал от собственного обыкновения избегать внешнего мира. О последующих событиях у него остались весьма смутные воспоминания. Воспоминания о криках, поте и гневе, о едком запахе несправедливости и грязи, о нечистотах, скопившихся в углах улиц. Стража атаковала толпу, пронзая штыками ряды и плоть бунтовщиков. Толпа беспорядочно потекла обратно. В давке Жюстиньен ударился об арочный пролет и потерял сознание.
Очнулся он в сумерках. С больной головой вернулся в свою квартиру. В фонтане у позорного столба Ле-Аль женщина стирала одежду, явно окровавленную во время беспорядков. Жюстиньен, сам не зная почему, подумал о ночных прачках, тех вечных мойщицах, которые в его родной провинции предвещали будущую смерть. Остроконечная крыша позорного столба бросала на площадь тень обвинения.
Спустя годы в Ньюфаундленде на берегу озера под моросящим дождем, размывшим поверхность озера цвета драгоценных камней, Пенитанс стирала окровавленную рубашку своего отца. По дороге то тут, то там им попадались странные символы, вырезанные на коре деревьев. Четкие и угрожающие линии, напоминающие человека в огне. Знаки беотуков? Жюстиньену больше не хотелось думать ни о беспорядках в Париже, ни о тюрьме, ни о нищете. Город его воспоминаний казался все более нереальным. И все же он существовал где-то там, по другую сторону океана. Где-то на бульварах потрескивали яркие искры и электрические огни. Хрусталь и эмаль, имитирующие весну, которая намного ярче и красочней реальной весны, все еще сверкали в окне «Маленького Дюнкерка». И на виселице Монфокона наверняка качались новые бунтовщики…
Когда дождь ослабевал, Пенитанс смывала кровь в озерах. Та текла в прозрачную воду, напоминая Жюстиньену другую кровь в фонтане у позорного столба Ле-Аль в болотах Бретани. Ему определенно не следует думать о Бретани. Ему нельзя давать волю слабости сейчас.
Пристрастие пастора к самобичеванию не могло долго оставаться в тайне. Мари застала врасплох Пенитанс, смывающую кровь с его рубашки, довольно жестко допросила девушку и, слово за слово, выяснила, что происходит. Последовавший за этим спор быстро перерос в ожесточенную баталию: путешественница обвинила пастора в том, что он из чистого эгоизма снижает не только свои шансы на выживание, но и шансы всей экспедиции.
– Наше выживание… – усмехнулся Эфраим. – Наше выживание здесь уже не поставлено на карту, как вы все еще верите, движимые своей гордыней. Его давно нет. Даже если вы будете месяцами или годами брести на восток, вы никогда не достигнете своей Земли обетованной…
Глаза пастора налились кровью, из-за их нездорового блеска казалось, будто у него лихорадка. Сопли свисали из его ноздрей, а он, разразившись своей тирадой, даже не замечал этого. Длинные тонкие руки священника беспорядочно метались, как больные птицы, и он резко положил их себе на бедра. Не переставая говорить, растирал ладони, пока от трения они не покраснели.
– Неужели вы не понимаете? Мы оказались здесь не случайно… Этот остров, эти испытания… Это ради нашего покаяния. Это наша кара!..
– Довольно, – резко прервала его путешественница. – Если вы не в состоянии выдержать поход, я без колебаний оставлю вас здесь. Это будет зависеть только от меня, и это будет сделано.
– Не мои молитвы замедляют нас, – возразил пастор, – не на единственной дороге, которая действительно имеет значение.
Он снова потер руки о куртку, затем провел ими по лицу, разглаживая капли дождя, осевшие на ресницах и коже.
– Вы слепы… – выдавил он из себя. – Слепы вы все, сколько бы вас ни было… Как вы можете не видеть? Трупы на пляже были первой зацепкой. Помните, трупов не хватало…
Выражение лица путешественницы с каждой секундой становилось всё жестче. Пенни бросилась к пастору, хватая его за рукав:
– Отец…
Тот отшвырнул девочку на землю. Она упала в слякоть, всхлипнула, чепчик сдвинулся ей на лицо. Жюстиньен бросился к Пенни, помог ей подняться. И в этот момент Габриэль начал кричать.
Габриэль орал, его голос срывался. Его глаза закатывались, а голова запрокидывалась вверх. Дождь заливал его рот, который теперь казался темной дырой. Венёр обнял подростка, чтобы успокоить. Пастор обвиняюще указал пальцем на облака, а затем на каждого из оставшихся в живых.
