– Этот дождь неестественный. Он предназначен для всех нас. Это послание. Откройте глаза и посмотрите, что скрыто за видимым. Этот лес – ловушка. Наши телесные оболочки – ловушки, потому что мы скрываем под кожей наши грехи и злодеяния.
– Довольно, – решила Мари и толкнула пастора.
Он упал без чувств в отвратительно хлюпающую слякоть. Пенитанс приложила руки к губам. Габриэль перестал кричать. Мари протянула Жюстиньену грязный шарф:
– Заткни ему рот, ладно?
Де Салер молча стал исполнять распоряжение. Эфраим застонал, не приходя в сознание. Мари принялась связывать его веревками, которые использовались для Берроу.
– Мне кажется, это уже лишнее, – заметил Венёр. – Он всего лишь хотел нам прочесть наставление…
– Всё верно, я больше не хочу слышать его проповеди, – без капли раскаяния ответила Мари.
Пенитанс не сделала ни малейшей попытки защитить отца. Мари зарядила ружье.
– Я иду на охоту, – заявила она. – Потрудитесь разжечь огонь.
Она ушла под ливнем. Удаляясь, снова стала тем темным силуэтом, который Жюстиньен в прежние времена принял за Смерть или даже за Анку в Порт-Ройале.
Той ночью, во время своей смены, Жюстиньен поддерживал огонь под импровизированным навесом, когда пастор открыл глаза. Молодой дворянин напрягся, но пленник казался спокойнее. Жюстиньен колебался. У него была возможность узнать, что Берроу прошептал священнику в ночь перед смертью. Конечно, пресвитериане не совершали соборования, но офицер был англиканцем и, предчувствуя приближение смерти, хотел исповедаться. В данном случае, как некогда заявил Жонас, священник остался священником.
Жюстиньен протянул руку к кляпу, но остановился в последний момент.
– Вы же не собираетесь кричать?
Эфраим замотал головой: «Нет». Дворянин посмотрел ему прямо в глаза и наконец вытащил ткань. Пастор вздохнул, медленно шевеля губами. В уголках его рта остались красные полосы. Священник сглотнул и произнес хриплым голосом:
– Вы можете меня развязать. Я не буду нападать на вас. – Он сделал паузу, вероятно, потому, что ему было трудно говорить, и сказал: – Я не хотел ни на кого нападать.
Жюстиньен внимательно оглядел его. С начала их путешествия он выглядел еще более осунувшимся. Строгая одежда развевалась вокруг него, покачиваясь при каждом движении. Белый воротник, посеревший от грязи, безвольно висел, как два крыла мертвой птицы, под морщинистой шеей. По краю шерстяной шапки, оказавшейся сдвинутой на лоб, появились небольшие красные пятна, следы раздражения. Его взгляд стал более глубоким. Жюстиньену по-прежнему не нравились церковники, но этот сегодня вечером явно представлял небольшую физическую угрозу. Жюстиньен развязал пастора и предложил питье. Тот прополоскал горло мутной водой перед тем, как выпить.
– Спасибо… – Он вытер руки о бедра и добавил: – Я был неправ, что давеча вышел из себя. Мои намерения были чисты, хотя мои слова никого не убедили.
Он положил руки ладонями вниз на влажную землю, глубоко вздохнул и снова закрыл глаза. В лагере остальные спали. Время от времени Венёр бормотал что-то невнятное. Его челюсти открывались и закрывались, словно пережевывая воздух. Ливень немного утих. Тент протекал. Капля воды упала в пламя и с шипением испарилась.
– Вы говорили о трупах, – заметил Жюстиньен. – Вы сказали, что мы оказались здесь не случайно. Вы намекнули, что это подсказка. Подсказка о чем?
Эфраим пожал плечами:
– Я разговаривал с душами, которые не были готовы услышать.
– Я готов, – заверил молодой дворянин.
Пастор ничего не ответил. От новой струйки воды над костром поднялся пар. Жюстиньен понимал, что следует встать и укрепить навес, но он не очень хорошо владел своими десятью пальцами. К тому же боялся разорвать тонкую связь, которую создавало молчание между ним и пастором.
– Вы говорили о грехе, – продолжил он более медленно. – О том, что мы скрываем под кожей. Они же доверились вам перед смертью, не так ли? Те, кого убили, лесной бегун, Жонас, Берроу…
Пастору потребовалось время, чтобы ответить. Он утопил руки глубже в перегное и произнес:
– Даже если бы это было так, я не имею права их предавать.
Жюстиньен не обиделся, он ожидал приблизительно такого ответа. Устроился поудобнее, прислонившись спиной к дереву и скрестив под собой ноги. Ему сильно хотелось выпить. Обычно он пил, когда разговаривал.
– Вы ничего не можете мне сказать, – продолжил де Салер. – Но ведь можно признать, что все они совершили… непростительные грехи. Я не ошибся?
Эфраим повернулся к молодому дворянину, внимательно всматриваясь в него, будто видел впервые.
– У тебя волосы дикаря, – заметил он медленным голосом. – Но ты, вероятно, даже не осознаешь этого. А моя дочь, Пенитанс, она знает, что ей не следует носить мужскую одежду. И все же вот она, насмехается надо мной.
Жюстиньен почесал корку на щеке, которая никак не заживала.
– Мне кажется, она просто хочет, чтобы ей было тепло.
Пастор с усмешкой фыркнул:
