Поток нес рядом камни, заглушая их шаги. Мари напрягала слух, а Жюстиньен держал в руке гарпун. Но до сих пор волк из той ночи никак не проявлял себя. Не сговариваясь, они оба решили не рассказывать об этом остальным. Жюстиньен почему-то был уверен, что так будет разумнее. Эта тайна между тем вовлекла их в новый тайный сговор. Несомненно, она давала им преимущество, хотя Жюстиньен с трудом понимал, какое именно.
Лес, казалось, молчал, ревниво скрывая свои тайны в тумане. Время от времени им попадался один из рисунков, вырезанных на стволах деревьев, – женщина, охваченная пламенем. Охотиться стало сложнее, дичь пряталась, а запасы пуль и пороха подходили к концу. Мари начала себя ограничивать.
Венёр прятал взгляд за темными очками, но его черты, с каждым днем становившиеся все более резкими, выдавали сильное истощение. Даже во сне ботаник казался голодным, а проснувшись, готов был съесть больше, чем все остальные, вместе взятые. Два или три раза Жюстиньен заставал его жующим кору, а свои ногти он прогрызал до крови.
Бесконечный поход, усталость, туман… Что-то на этом острове, в этой экспедиции постепенно выводило их за пределы человечности, как этот дух, Вендиго, о котором Мари говорила ему. Венёр растворился в собственном голоде. Вина пастора побуждала его сдирать с себя кожу, Мари с каждым днем все сильнее напоминала тень, Габриэль казался всё более опустошенным, а Пенни…
Однажды утром, выйдя из лагеря, чтобы справить нужду, Жюстиньен удивил танцующую Пенни. Она скинула ботинки, и ее босые ноги топтали промокший мох, поднимая брызги. Она вполне могла поскользнуться на мокрой подстилке, но ее шаг был уверенным, а удары пяток – мощными. На этот раз Габриэля рядом не оказалось, и некому было восхищаться девушкой. Единственными зрителями ее танца были куклы из веток, расставленные по кругу. Бесстрастное, лишенное эмоций лицо выражало пугающее спокойствие. Жюстиньен стоял завороженный, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. В серых отсветах начинался день, призрачное солнце пробивалось сквозь туман. Ступни Пенитанс содрали мох, обнажив грунт; перегной прилип к ороговевшей коже. Потрепанные края юбок, тяжелые от грязи, ритмично хлестали по лодыжкам. Лес вокруг Пенни словно затаил дыхание. День пробуждался по ее воле, солнце за завесой облаков следовало за ее шагами. Когда она замерла и открыла глаза, ее радужки имели тот же мутно-серый цвет, что и туман. Она подошла к своим куклам-зрителям, и ее взгляд стал зловещим. Жюстиньен вздрогнул, сам не зная почему. Резким движением она достала из кармана трутовое огниво, вероятно украденное у отца, и подожгла одну из кукол. Это было абсурдно, но внутренности Жюстиньена сжались. Будто он стал свидетелем казни, а не сожжения каких-то прутиков. Где-то рядом раздался пронзительный крик, полуприглушенный туманом. Он походил на человеческий вопль, но, скорее всего, принадлежал какой-то хищной птице. Пламя отражалось в серых радужках девушки. Губы ее были сжаты, лицо выражало решимость. Только слезы собрались в уголках глаз, но это можно было объяснить жаром.
