Эта картина преследовала его с жестокостью, под стать жестокости их объятий. Порт-Ройал, прошлая осень. Переулок за таверной, куда он потащился, чтобы в конце ночи прочистить желудок. Когда Жюстиньен выпрямился, во рту все еще оставался неприятный привкус желчи, но в голове прояснилось, и тогда он увидел их. Женщина, та, которую он тогда еще называл Смертью, прижимала долговязого молодого мужчину в длинном пальто с бахромой к стене. Одной рукой она держала его запястья над головой, а другой расстегивала ремень. Молодой человек, имени которого Жюстиньен еще не знал, откинул голову назад и приподнял очки с затемненными линзами. Жюстиньен выругался сквозь зубы и уже собирался уйти, не беспокоя любовников, но молодой человек приоткрыл глаза. На мгновение их взгляды встретились, и насмешливая искорка блеснула в зеленых колючих радужках Венёра. Жюстиньен поспешил уйти, а из переулка тем временем доносились первые вздохи удовольствия.
Это откровение поразило его, как удар кулаком под ребра. Мари и Венёр хорошо знали друг друга еще до встречи у Жандрона. Задолго до их кораблекрушения на сером пляже. Затем, на протяжении всего пути, они инсценировали свои разногласия. На самом же деле были любовниками.
Жан отпил немного остывшего кофе и спросил:
– Как вы отреагировали, когда поняли, что Мари и Венёр были любовниками?
Снаружи продолжалась буря, но лейтенант почти не обращал на нее внимания. Возможно, потому, что она не была такой сильной. Или, может, он уже привык к непогоде. Не осознавая этого, он поднял ноги на стуле и прижал колени к груди, как это делают подростки. В комнате, имеющей форму полумесяца, аромат холодного кофе смешивался с ароматом горящих свечей и запахом йода и соли океана. Но молодой офицер уже не замечал стен, границ башни и ночи. Горизонты, которые маркиз нарисовал своими словами, стали почти такими же четкими, чуть ли не реальнее, чем здешние камни, запертая дверь и закрытые ставни. Вместе они больше не были заключены в укромном уголке побережья, а блуждали по солончакам вместе с лжесолеварами, терялись среди призраков и мифов иных народов в лесах на другом конце света, убегали по улицам старого Парижа, Парижа Просвещения, салонов и выставок, а также тех восстаний, которые уже были предвестниками великой Революции…
– Это повергло меня в шок, – охотно признался он. – Без сомнения, именно этого мне не хватало, чтобы выйти из оцепенения. Наконец-то у меня появилась база, основа для действий. Я пошел разбудить Габриэля, пока к нам не присоединились Мари и Венёр. Я без особого труда убедил его помочь мне в осуществлении моего плана. На следующий вечер, когда Мари пошла ставить ловушки, он следил за ней издалека. Я, со своей стороны, собирался воспользоваться отсутствием путешественницы, чтобы допросить ботаника и заставить его сознаться… А в чем, честно говоря, и сам не знал… Хотя бы в том, что они с Мари манипулировали нами с самого начала. Габриэль должен был сообщить мне, если Мари вернется. Говорил он мало, но умел свистеть. – Аристократ сделал паузу для глотка джина. – Я перезарядил пистолет одной из последних пуль. Я никогда раньше не убивал человека, во всяком случае прямо, в упор. Но в тот вечер был полон решимости идти до конца, если потребуется.
Жан застыл, приоткрыв рот:
– И что дальше? – нетерпеливо спросил он. – Как это произошло?
Изуродованное лицо старого маркиза исказилось гримасой. Он стиснул пальцы на бокале, его глаза потемнели.
– Плохо, – наконец признался он хриплым голосом. – Очень плохо. – Он глубоко вздохнул, заставляя себя продолжить: – Поэтому я дождался, пока Мари и Габриэль уйдут.
Чтобы последовать за путешественницей, а Венёр при этом ничего не заподозрил, Габриэль притворился, что испытывает естественную нужду. Оставшись наедине с ботаником, я прямо обвинил его во лжи. Спросил его, насколько он замешан в смерти траппера и марсового и была ли Пенитанс в сговоре с ними. Я спросил его, планирует ли он убить и нас с Габриэлем, и, самое главное, почему. Я настаивал на этом «почему». Под конец я добавил немного бравады – что-то вроде: «Я не позволю себя прикончить». Я уже точно не помню слов, которые употребил, это было так давно…
– А он?
