Около десяти вечера, когда бабушка Тая ложилась спать, Матвей причаливал на лодке к берегу Лавелы там, где река делала поворот, и ждал, когда я смогу сбежать к нему из дома. А я в это время тоже ложилась и ждала, когда задребезжит бабушкин храп. Каждый раз я боялась, что не успею выйти, услышу шаги, но каждый раз мне удавалось от них убежать.
Я кралась к обрыву, а спустившись, бежала со всех ног к повороту, где Матвей уже расстелил плед и что-то рисовал в своем альбоме. На пледе лежали краски, сушки, термос со сладким чаем. Не хватало только моей книги и меня самой.
Потом мы гуляли вдоль берега, шли в противоположном от Лавелы направлении и никогда не выходили из-за поворота реки – оттуда не было видно деревню, а значит, из деревни не было видно нас.
Матвей рисовал, я читала, а когда закончила «Море, море», стала писать сама. Я записала почти все, что произошло со мной в Лавеле. Но не про Матвея. Мне казалось, когда записываешь что-то, будто вынимаешь это из головы, из памяти, полагаясь на лист бумаги. Я не хотела доверять Матвея бумаге, оставляла его себе. Думала, когда уеду в Архангельск, буду аккуратно выуживать эти наши ночи из памяти, проматывать, как кинопленку, складывать обратно. Но я записала все про бурю, про Осаново, про Антонину. Самым трудным оказалось писать про идолов – мне плохо удавалось восстановить в памяти, что произошло в том лесу. Помню, как лежала на земле. Мох был мягкий, но колючий, как маленький ежик, колол мне руки и щеку, а потом другая щека стала мокрой, вода залилась в ухо, плескалась там и обжигала холодом. Шел дождь. Помню, каким был идол, когда я приложила к нему ладонь – шершавым, теплым. Я точно помню, что он улыбался, будто бы даже смеялся. Но не помню, каким точно он был.
Я заметила, что и Матвея идолы не отпускали, он то рисовал лес, где меж сосен были понатыканы пеньки с невнятными затесами, то пытался изобразить главного идола. И судя по всему, Матвею тоже никак не удавалось вспомнить, как тот выглядел.
Мы спорили.
– У него были глаза-щелочки, – говорила я.
– Нет, круглые, как рты, – отвечал Матвей.
– Нос узкий, как щель.
– Носа не было вообще.
– Рот улыбался. Это точно.
У нас скопился целый альбом с рисунками идолов, но все они не воскрешали в нашей памяти настоящего.
Не знаю, почему мы так настойчиво пытались вспомнить, как выглядел тот идол. Возможно, мы хотели убедить себя в том, что ничего магического в нем не было, а буря и правда стала простым совпадением. Я рассказала Матвею, что чувствую вину за разрушения и смерть, спросила его, верит ли он в проклятие идола, в чудь, в девушку по имени Ла, в бой между новгородцами и чудью. Матвей сказал, что верит в бой, в чудь и в то, что кто-то наделял и, возможно, наделяет идолов магической силой, но сам он в этом не уверен. Странное совпадение, но все-таки совпадение, говорил он. Матвей допускал, но сомневался. Я же почти не сомневалась. Меня тянуло в тот бор, я хотела вернуться к идолу, попросить прощения, но боялась, что будет только хуже.
Помимо идола, Матвей часто рисовал реку, привозил с собой масляные краски и акварель, пытался уловить едва уловимые изменения, происходящие с рекой из ночи в ночь. Он садился на песок у самой воды. Я видела, как легкий прибой лизал его пальцы на ногах. Я завидовала Матвею, хотела купаться, хотя бы помочить стопы, но подойти близко к Пинеге не решалась. Я лежала на безопасном от нее расстоянии, между мной и рекой всегда был Матвей, который изображал ее то серой, то голубой, то персиковой, то позолоченной, покрывал ее то рябью, то пенистыми барашками, то бликами солнца. Матвей рассказывал, что Айвазовский использовал технику лессировки. Наносил друг на друга тончайшие просвечивающие слои краски, чтобы вода получилась прозрачной.
Обычно когда я ложилась спать, убирала блокнот и удобнее устраивалась на пледе, Матвей еще рисовал. Говорил, что ему нравится свет ночью, нравятся наши настоящие белые ночи. Мне тоже нравились наши с ним белые ночи. Каждое утро всю ту неделю я чувствовала себя отдохнувшей и бодрой, хоть и спала на жесткой земле без подушки.
Днем мы с Матвеем не встречались, ему надо было работать в храме, я помогала бабушке Тае по дому. Понемногу мы восстанавливали уют в избе, что-то чинили, выкидывали то, что уже починить было нельзя, составляли списки того, что надо первым делом купить, когда дорогу наконец откроют.
Алексея в ту неделю я не видела. Бабушка Тая предположила, что он уехал пить в соседнюю деревню к кому-то из знакомых. Антонина не выходила из дома.
– Пусть отдохнет. Когда она одна, икота молчит, – говорила бабушка Тая.
Про ужин у Антонины я тоже рассказала Матвею. Рассказала про пьяного Алексея, про икоту, про то, как Антонина попыталась выпрыгнуть в окно. Даже про то, как бабушка Тая осадила Алексея.
– Но сначала был очень вкусный суп и чай с мятными пряниками.
О том, что Антонина попросила меня помочь ей, Матвею я не рассказала, как и всех деталей самого ритуала – всех тех пугающих интимных подробностей. Я никак не могла принять решение и тянула время.
