Верховье полностью

Из внутреннего кармана джинсовки я достала свернутую в рулон газету.

– Да ладно! – Матвей выхватил сверток у меня из рук, чуть не порвав газету, и стал шелестеть листами.

– Третий разворот.

– Третий? Да ты звезда журналистики! Поздравляю с первой статьей. А какая вторая новость? – спросил он, широко улыбаясь, рассматривая разворот с интервью.

– Мы с тобой будем учить танец к местному празднику! – едва сдерживая свой восторг, воскликнула я.

Матвей удивился, но продолжал улыбаться, больше всего я боялась, что он откажется танцевать.

– Мне дали задание. Написать о подготовке к одному местному празднику изнутри. Но не наблюдать, а принимать участие. Понимаешь?

– Да ты чисто Хантер Томпсон!

– Вот именно! А так как там танцуют парами, я попросила взять и тебя. Совместная репетиция парней и девушек в субботу. Ты можешь прийти сразу на нее. Они даже шьют костюмы выступающим, но тебе, возможно, шить не придется, выдадут чей-то прошлогодний.

– Хорошо, я с удовольствием. Но я не танцевал раньше. Только когда в школе заставляли.

– Я тоже не танцую. Там должно быть несложно. Сегодня мы учили только рисунок, но движения мне тоже показали. Надо просто ходить и иногда руками махать. Еще песню надо выучить. Мне дали текст. Пока ты будешь рисовать, я поучу.

– О’кей, – сказал Матвей и сел на песок. – Волнительно.

– А я-то как волнуюсь! Еще же статью потом писать.

– Все получится, – улыбнулся он. Ветер трепал его волосы, челка упала на глаз. Мне снова стало так хорошо, что даже грустно. Я села рядом с ним, он обнял меня за плечи. Я подобрала колени и спрятала в них лицо, чтобы он не увидел мокрых глаз.

– Мы прямо как в «Грязных танцах». Только в длинных сарафанах и рубахах, – мой голос дрожал.

– И никаких трико? – спросил он тихо, в самое ухо, и поцеловал мое колено.

– Никаких. И девушки с парнями почти друг друга не касаются, – сказала я.

– Но все же касаются? Как не стыдно!

– Говорю же – настоящие грязные танцы!

В ту ночь все было особенно прекрасно. Я лежала на нашем покрывале и учила текст песни. По травке мне гулять, не нагуляться, на того, кого люблю, глядеть, не наглядеться. Я лежала на животе и смотрела, как Матвей снова сидит у реки и рисует. Но на этот раз лицом он был повернут не к реке, а ко мне. Он поглядывал на меня, но в глаза не смотрел, и я поняла, что он рисует меня. В ту ночь к нам пришла соседская собака Лида. Она легла рядом с нашим покрывалом, положила голову на лапы и уснула. Ее шерсть оттенка крем-брюле сливалась с песком. Я гладила ее по жесткой шерсти, к рукам липли белесые волоски. Наверное, Матвей рисовал, как мы лежим с Лидой в одинаковых позах – девочка и ее собака.

Я перевернулась на спину. Ветерок так хорошо обдувал, река тихонько шелестела. Я смотрела на небо и думала, что готова так прожить всю свою жизнь. Мне хотелось, чтобы именно так проводили свои ночи здесь мои родители. Мне хотелось верить в это, хотелось, чтобы у моей мамы было то, что есть у меня.

Утром, когда я вернулась, бабушка Тая уже была на ногах. Я сразу поняла, что мне влетит, и готовилась защищаться.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Алексей был здесь. Сказал, ты дома не ночуешь, – бабушка Тая стояла у печки, мяла в руках полотенце для посуды. – Сказал, вы с Матвеем каждую ночь на берегу встречаетесь. Это так?

Мне было ее жаль, ее лицо стекало вниз. Врать было бесполезно, да и не смогла бы я соврать бабушке Тае.

– Да, – сказала я.

– Аля. Я несу за тебя ответственность. Не хватало, чтобы еще и ты! Как твоя мама… – бабушка Тая повторила слова Алексея. Вольно или невольно, но она тоже об этом думала. Думала о том, что моя мама забеременела слишком рано, до свадьбы, до того, как повзрослела, да так и осталась в том возрасте, осталась здесь, на Пинеге.

– Моя мама?

В эту минуту бабушка Тая была очень похожа на Изу.

– Я совершеннолетняя, – зачем-то сказала я.

– Ты жизни не знаешь.

– А ты не знаешь меня.

– Просто спи дома. Матвея я сегодня встречу и скажу, чтобы не приплывал больше по ночам.

– Бабушка! – Я едва не повысила на нее голос. – Я сама. Не ставь меня в такое положение!

– Хорошо. Ты ему скажешь. И потом вернешься. Я буду ждать тебя, – сказала она и отвернулась к заколоченному окну.

– Я будто снова дома! Будто разговариваю с Изой! – выкрикнула я.

Бабушка Тая резко повернулась, будто я стукнула ее:

– Иза заботится о вас, – она тоже повысила голос.

– Что она тогда сделала? Она винила тебя в том, что моя мама встретила отца? Рано забеременела? В том, что он нас сюда увез?

– Нет, все не так, – качала головой бабушка Тая. – Иза тогда правильно поступила. Приехала и забрала вас.

– Иза была здесь?

– Мне было так плохо, я пыталась вас удержать, – бабушка Тая схватилась за грудь и села на табуретку. Ее лицо скорчилось, как у ребенка, и из глаз полились слезы. – Твой отец…

Она не договорила, закрыла лицо широкими ладонями и завыла. Я не могла на это смотреть.

– Надо собираться, а то опоздаем на автобус, – сказала я и стала чистить зубы, умываться.