Верховье полностью

Бабушка продолжала всхлипывать. Я думала о том, что она сказала. О том, что Иза, оказывается, была здесь.

Я следила, как мелкими шажочками Нина быстро-быстро передвигалась по комнате. Пятка-носочек, пятка-носочек. Стопы перекатывались мягко и почти беззвучно. Она не шла, плыла, будто женщина – носовая фигура на парусном судне. Голова ее оставалась на одном и том же уровне, опущенные руки замерли вдоль тела, пришитые к платью невидимыми нитками. Наши взгляды следовали за ней. Нина учила меня танцевать.

– Нина у нас – сама река, – сказала одна из девочек, по-моему, ее звали Карина.

– Прекрати, – отмахнулась Нина и покраснела.

– Это точно. У меня никогда так не получится, – застонала я.

– Тебе и не обязательно так уметь. – Нина подошла ко мне, взяла за руки и вывела в центр зала.

– Мало кто из нас может так, как Нина, – подтвердила Карина.

– Повторяй за мной.

Нина заскользила по полу, как водомерка по озерной глади. Я следовала за ней неуклюжей дерганой змейкой из игры на старом кнопочном телефоне. Нина двигалась, четко зная, куда идти, будто на полу был начерчен узор, а я его за ней повторяла. Пыталась так же быстро и мелко перебирать ногами, но выданные мне красные сапожки на небольшом каблучке громко шаркали, а голова и тело сотрясались. Нина обернулась посмотреть на меня.

– Ты чего так маршируешь? Руки не должны двигаться. Зафиксируй их, – она подошла ко мне и прижала руки к телу, будто это могло удержать их на месте. На самом деле мне нужны были ее волшебные невидимые нитки.

– Главное, запомни рисунок, куда идти, чтобы ни с кем не столкнуться во время танца, – вставила Карина.

Я сделала еще одну попытку стать водомеркой.

– Аля, ты пытаешься передвигаться на носочках, поэтому шаркаешь. Эти туфли не созданы для скольжения. Наоборот, мы специально мочим подошву, чтобы она еще меньше скользила. Переступай с пятки на носочек, с пятки на носочек. Давай попробуем еще раз. Сначала медленно, потом быстро.

– Дохлый номер, – отозвалась из угла Нюта.

– Может быть, мне, правда, только запомнить, куда идти? Карина сказала…

– Ладно, согласна, – выдохнула Нина. – Давайте пройдемся по рисунку. Я буду считать.

Мы встали в ряд, и Нина принялась считать. Девушка, стоявшая в центре, пошла вперед, за ней последовала другая, третья, и вот мы двигались друг за другом, образуя круг, повращались в хороводе, разошлись в две стороны, снова сошлись, взялись под руки… К концу репетиции я так устала, что не хотелось даже думать о том, чтобы садиться в автобус и трястись обратно до Лавелы. У меня болели икры, болели руки и спина. Нина сказала, это из-за того, что я старалась держать их неподвижно, что сложнее. Мне это показалось очень знакомым – в те ночи, когда я слышала шаги, я лежала неподвижно, а потом все тело болело от напряжения.

Когда репетиция закончилась, жара накатила с новой силой. Приближался полдень, я вышла на улицу. Нюта с Кариной курили у скамейки, я кивнула им и пошла по дороге, будто знала, куда идти, хотя на самом деле мне надо было ждать бабушку Таю на крыльце. Дорога была пустая, ни одной машины. Тихо, даже листва замерла.

Надо рассказать бабушке Тае про шаги, попросить ее не засыпать ночью. Но мне было стыдно. Вера Павловна сказала, что бабушка Тая смелая. Она пережила смерть сына, пожар, кто знает, что еще, а я ничего в жизни не видела, тут бабушка Тая права. Пугаюсь любого шороха. К тому же между нами что-то поломалось.

Я шла по дороге, и на фоне полуденной тишины в моей голове стучали шаги. Не мои, ночные. Если останусь в избе, то поседею от страха в лучшем случае, в худшем – сердце остановится. Замрет в ту же секунду, когда услышу первый шаг. Я не думала о том, чтобы встать, выйти туда и посмотреть. В те две ночи я не могла даже шевельнуться – меня сковал страх. Впервые я поняла, что означают эти слова. Страх и правда может сковать. Когда ты тонешь, ты тонешь молча, не шевелясь уходишь под воду. Когда тебе страшно, ты умираешь от страха молча, тоже не в силах шелохнуться. Что я ожидала увидеть там? Чертика с копытцами? Домового? Мужчину, который потерялся в лесу, скорее всего, погиб и теперь явился мне? Или собственного отца? Я не представляла, что там могло быть, кто там мог быть. Страх неизвестности был сильнее всего, и я не знала, как себя вести, чтобы его побороть. Единственное логичное решение было невозможным. Оставалось то, что оставалось. Либо умереть от страха. Либо снова сбежать в белую ночь, прочь из темной избы.

Я обернулась к Дому народного творчества и увидела, что Нюта осталась одна. Я вспомнила, что она сказала тогда про моего отца. Я направилась к ней. Она что-то знала о моем отце, она могла мне рассказать. Я побежала.

– Нюта! – окликнула я ее.

Нюта затушила сигарету, встала со скамейки, собираясь уходить.

– Погоди, пожалуйста! Скажи, ты что-нибудь знаешь о моем отце? О том, как он умер.

Нюта нахмурилась:

– А ты что ж, не знаешь?

– Ведь неизвестно, как он умер?

– Ну, кому неизвестно, а кому и так все ясно.

– Что ясно?

– Ты про него реально не знаешь?