— Нет! — резко оборвал меня Ник. — Я тоже не маленький мальчик, кое-что умею! Компания — это моя и только моя планомерная, глубокая работа! Машков просто свёл меня с нужными людьми и весь первый год спонсировал расходы на развитие. Но в остальном — успех компании это моя заслуга!
— Да, но ты, кажется, обязан передать её Алексу, я правильно поняла твою идею фикс про его восемнадцатилетие? Так в чём твоя выгода и на каких условиях? Держать меня возле себя? Ломать комедию счастливой семьи? Что?
— Ты здесь ни при чём. Я должен удержать Алекса в Европе. Минимум до совершеннолетия, в идеале — навсегда.
— Зачем?
— Понятия не имею. Я и Машкова-то самого видел лишь однажды, мельком, когда он садился в машину. Со мной, и тогда и сейчас, общаются его люди.
Я подошла к окну. На улице заметно смеркалось, уже горели фонари. Погода тихая, ни единая веточка не колыхнётся. Соседка напротив через дорогу, выгружала что-то из багажника своего авто. Заметила меня, приветливо махнула рукой. Всё так нелепо благополучно и спокойно, в то время как внутри у меня — чёртово адское пламя. А ведь скоро вернётся Алекс, не хватало ещё ему застать кровавое побоище, учинённое матерью... Я постаралась успокоиться, обняла себя за плечи, понизила голос почти до шёпота:
— Сколько, Ник? Сколько стоит твоя любовь к Анне и детям? Твоя гордость? Доверие, моё и Алекса, сколько стоит? — И не выдержала, снова сорвалась на крик: — Да говори же!
— Пятьдесят процентов от прибыли компании. Для нас с Анной это очень хорошая возможность обеспечить достойное, безбедное будущее нашим детям. Но ты должна понимать, что и Алексу я передам не что-нибудь, а отлаженный рабочий механизм с безупречной репутацией.
— Допустим... Но я-то тебе зачем? — зашипела я, приблизившись к нему вплотную. — Что за балаган с рождением ребёнка и сохранением семьи?
— Это же элементарно. Если ты от меня уйдёшь, Алекс однозначно пойдёт за тобой, я прекрасно это понимаю. А если ты уедешь в Россию — уедет и он, и тогда по соглашению я не получу ничего. Вообще ничего за все эти годы упорной работы. Потому что, если ты ещё не поняла, я никогда не собирался всерьёз, через закон, отнимать у тебя сына. Я не настолько уж гнилой, как ты возможно теперь думаешь. Ты очень хорошая мать, Мила, это всегда восхищало меня в тебе. Я же просто, как мог, удерживал тебя рядом с собой и иногда манипулировал твоей любовью к Алексу... ради своей любви к Анне и детям.
Я рассмеялась. Хохотала как сумасшедшая, согнувшись пополам, растирая по щекам слёзы... А в душе стоял рёв. И он уже рвался наружу, через истеричные всхлипы и удушающее презрение.
— Ник... уйди, — с трудом взяв себя в руки, прошептала я и зажала рот ладонью, давя уже срывающееся рыдание. — Уйди сейчас же! Чтобы я тебя не видела, или я за себя не ручаюсь... — Но он словно не слышал, и я не выдержала: — Ну чего ты стоишь?! Иди к чёрту отсюда! Куда хочешь!
Потом долго ревела, сидя на полу возле фортепиано и шептала:
— Какой же ты гад, Машков... Какой же ты гад...
Вариантов у меня было не так-то и много: либо напиться и забыться... либо забыться и напиться. Моей душе требовалась мощная анестезия и поход в музей или на концерт — это точно было не то. Господи, сказал бы мне кто ещё месяц назад, что я, как какая-то алкоголичка буду заливать стресс алкоголем — я бы рассмеялась ему в лицо! Я ведь, как ни странно, очень ярко помнила свой давний коматоз от валерьянки с коньяком, но главное — само желание «залить горе», которому не могла тогда противиться. И я очень боялась этого, потому что узнавала в этой тяге свою мать.
Но сегодня я имела право послать к чёрту и страхи, и здравый смысл, и даже, возможно, свою репутацию. И всё же, для того, чтобы свести к минимуму возможность встретить немецких знакомых или коллег, я не придумала ничего лучше, как забуриться в Марусю.
Когда я неожиданно позвонила Катерине, она только охнула:
— Мил, ну у меня клиент на восемь часов...
— Тода я надерусь одна. И я за себя не ручаюсь!
— Поняла! — тут же вошла в положение Катя. — Клиент придёт в следующий раз. А какой у нас повод? Празднуем или оплакиваем?
— Не знаю, Кать... Я пока не определилась.
— Ну... Мне труселя парадные надевать, или траурные?
И как бы ни было мне хреново, я улыбнулась:
— Ты гений, Катюх! Лично я надену свои самые охрененные, а там видно будет.
— Ты меня пугаешь...
— Не ссы, прорвёмся. Сейчас возьму такси и заеду за тобой. Наряжайся пока.
Во избежание встречи с Князевым я взяла столик на втором уровне. Сверху мы с Катей хорошо видели первый этаж — бар и сцену с белым роялем и чёрной гитарой, но сами надёжно затаились за балюстрадой.
— Ах он гад! — повторяла Катерина, подливая в бокалы коньяк. — Я-то думала нормальный мужик, а он... Двое детей! Гад! Давай выпьем за то, чтобы у него хер отсох!
— Пфф... Не буду я пить за его член! И вообще за него не буду. Пусть катится к своей Анне! Мне пофиг на него, Кать! Вот серьёзно — пофиг!
— Ага! Я вижу...
