Интересно, а он его хотя бы видел — издалека ли, по фото ли... Или нет? Или, может, ему настолько плевать на него, что даже взглянуть не захотелось?
Мысли метались — одна ядовитее другой, кровь била по вискам, разрывая голову болью, в руках всё ещё не утих тремор.
Вспомнилась Боярская, которая занималась переводами денег на счета внебрачных детей Дениса и то, как сам Денис относился к этому — мол, святое дело помочь своему ребёнку встать на ноги. Но при этом, он никогда даже не стремился их увидеть. Считал, что будет гораздо лучше, если их матери создадут семью, и ребёнок будет считать отцом того, кто будет заниматься его воспитанием. Отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал... С этим не поспоришь.
Но ведь ты, Милаха, до последнего думала, что особенная, да? Ну что ж, добро пожаловать на землю. Лебединая песня, ага. Одна из.
Прокручивала в голове разговор с Кристинкой: свою жизнь — сразу после колонии и потом, после ноль пятого, когда Денис узнал обо мне. Ноль пятый... Это как раз примерно то время, когда у нас с Ником наладились отношения и мы снова заморочились с ЭКО, когда его дела резко пошли в гору. Кстати, ещё не понятно, с чьей подачи он так резво поднялся. А вдруг...
И новая волна ярости, теперь уже на мужа. Неужели он все эти годы знал, что Денис жив? И неужели всё, что давал мне Ник до ноль пятого, было с подачи и денег Богдана? И что там за беременная невеста? И собирался ли он вообще позволять мне, сидящей за решёткой, общаться с собственным сыном? С чего вдруг, он исчез на целый год? И с чего вдруг Алекс весь этот год даже не слышал русской речи?..
Всё что было в моей жизни до этого, всё то, что сначала казалось гранитной глыбой, а потом зыбкой песчаной корочкой — неожиданно оказалось вообще просто пылью. Её сдувало теперь каким-то сумасшедшим, жестоким ветром, а под ней — сваленные в одну кучу, так что не поймёшь где чей, скелеты. Интересно, есть в моей жизни хоть один человек, который не врёт?
В общем, из самолёта я вышла не разбитой обидой женщиной, а жаждущей мести ведьмой. По пути к залу выдачи багажа набрала Ника, а он трубку не взял, сволочь! Потом до меня дошло, что время-то — пятый час утра! Ладно, погоди полчасика, я тебя живьём достану...
Но дома его не оказалось. Постель — ни в нашей спальне, ни в гостевой — даже не разобрана. Алекс спит у себя.
Я спустилась в тёмную гостиную, села за барный островок и отрешённо уставилась на красный огонёк висящей на стене плазмы. Называется, вернулась жена из командировки без предупреждения на денёчек раньше...
Надоело-то, как Господи-и-и... Все надоели! Всех к чёрту!
День тянулся в коматозе: проводить Алекса в гимназию, упасть на часок, постараться уснуть. Встать через сорок минут бестолкового разглядывания потолка, стены́, окна...
На работе нудное объяснение с директором о том, почему уехала с конференции на день раньше. Он-лайн переписка с Флоренцией с просьбой выслать мой сертификат участника не электронной, а обычной почтой, и попытка культурно объяснить эмоциональному, смотрящему на всё с лёгкостью итальянцу-куратору, что так, из дотошной вредности, пожелал мой работодатель-немец...
А ещё, то ли из-за стресса, то ли от недосыпа, но при мысли о Николосе меня начинало колотить. Он расскажет мне всё, куда он денется! И, скорее всего, это будет гораздо больше, чем знает Кристина... И от этого было страшно. И я, запершись у себя в студии и свернувшись калачиком на маленьком диванчике, пыталась самостоятельно проработать этот страх. Хваталась за самые острые мысли, вглядывалась в них, привыкала к их обезоруживающей циничной простоте...
Денис ведь не только в моей жизни не появился — о том, что он жив, не знает ни Ленка, ни Макс, ни его боевые друзья. Медведь? Тут двояко. Но почему-то именно вероятность того, что Медведь был в курсе, не вызывала у меня ни вопросов, ни отторжения, а только испуганное оцепенение — это какой же должна быть воля, чтобы суметь сохранить в тайне ТАКОЕ? Но это же Медведь. Пожалуй, только он и смог бы.
Возникла мысль позвонить ему, выговориться, но что-то удержало. Может, всё та же тошнота, бьющая болью в затылок — так пёрло из меня неприятие происходящего. Я всё ещё отчаянно не могла, не хотела верить в то, что Денис оказался таким...
А каким — таким? Что он сделал неожиданного?
Ничего. И если бы тогда, шестнадцать лет назад, он рассказал мне — восемнадцатилетней дурочке мою же историю тридцатипятилетней женщины, я бы приняла её как должное. Как приняла и истории тех, других женщин, чьи дети были сейчас не многим-то старше моего Алекса. Кстати, интересно, а сами-то они были намного ли старше меня?
Спокойно, Милаха, спокойно... Дыши. Дело прошлое. И никто не виноват. Ни в чём. И когда ты, беременная, таскала тюки с брезентом, отчаянно надеясь на выкидыш, а потом едва не отказалась от сына в роддоме — была ли ты более святой, чем Денис, не пожелавший впускать в свою жизнь очередного ребёнка от очередной любовницы?
Спокойно, Милаха...
