После ареста через трое суток, надо бы везти клиента на тюрьму - чего с ним цацкаться? Но его возвращают в КПЗ - досиживать ещё неделю. Я не знаю для чего преступнику дают выспаться добавочных семь ночей на голых досках вместо честно заслуженного тюремного матраса. Объясняю это не жестокостью Системы, а некими соображениями сугубо прагматического характера. Например, за эту неделю у арестанта может вскрыться незалеченный туберкулёз и его потребуется везти не на кичу, в тубонар.
Трое суток у меня истекало завтра, оставалась надежда, что прокурор не арестует.
Хреновая надежда на прокуроров.
Спать никто не думал - ни в камере, ни снаружи. Снаружи во двор изолятора въезжали машины - мы слышали их шум, открывались и закрывались дверцы - мы слышали хлопки, из машин выводили людей и заводили в дежурку - мы слышали шарканье ног и голос команд.
В изолятор свозили дубёнскую революционную мордву.
Во все КПЗ западных районов Мордовской АССР свозили этой ночью дубёнских.
Несчастных, затюканных, смертельно перепуганных такой своей переменой - из огня да в полымя. Ничего, кроме поля да речки, в своей жизни не видевших крестьян окунали в Систему.
Наш Николай начал помаленьку осваиваться. Убедился, что в тюрьме не бьют и даже относятся сочувственно и распрямился, стал похаживать по хате взад-вперед вполне себе по-хозяйски, будто по своему деревенскому двору перед курями.
- Да ты приляг, - посоветовал Сирота.
Николай то ли не услышал, то ли не понял - он разглядывал шубу на стенах. Раствор был нанесен не ровным слоем, а мелкими бугорками и ямками, чтобы постояльцы не оставляли после себя сообщений "Здесь был Вася!".
- Ну и штюкатюр, - недобро поглядывал Николай на бугристую шубу стен.
- Какой штукатур? - спросил его Толян.
- Дык, известно какой! - возмутился Николай халтурой, - Штюкатюр-то, небось, себе в карман жалованье хорошее положил, а работу-то смотри как криво сделал! Кто же так равняет-то? Смотри как он раствор положил!
"Не создан Николай для неволи", - размыслил я, удержавшись от смеха над его простотой, - "Ему бы за баранку или на трактор, вот это - его. А в тюрьме сидеть - не его. Видно же, что мужик безобидный, работящий. Крест он и есть крест. Какой из креста преступник? Не надо таких людей в тюрьму сажать. Нехорошо это".
- Сёмин, на выход, - дверь открылась и на пороге меня ожидал Володя.
"Я же говорю - "вокзал". Вокзал и есть. Время, наверное, уже одиннадцать, а они всё уняться не могут. Меня, вон, на ночь глядя из хаты куда-то дёргают. Опять, что ли, на "просто беседу?". Не имеют права со мной "просто беседовать" после отбоя!".
Володя вывел меня в коридор, закрыл за мной дверь в камеру и вместо казенного "Проходим. Руки за спину", махнул рукой в сторону приоткрытой двери в кабинет, где со мной два дня "просто беседовали" до помутнения сознания Балмин и Букин.
- Зайди к начальнику.
"Они и ночью будут со мной беседовать?".
С опасением за сохранность рассудка я осторожно вошел в кабинет и осмотрелся. Балмина и Букина не было и у меня отлегло от сердца - если будут бить, ломать рёбра, то по крайней мере мозги будут целы.
За своим рабочим столом сидел начальник учреждения старший лейтенант милиции Синдяйкин. Бык-молотобоец. Голова как пивной котёл посажена на аршинные плечи, два пудовых кулака лежат на столе. Взгляд исподлобья, будто на соперника в финале Кубка Динамо.
"Сейчас он меня будет ломать", - в голове всплыла картина как Сирота еле ковыляет по камере после допроса и писает в парашу кровью.
Заныл, напомнил о себе бок
"Если разойдется шов, то мне писец. Не успеют откачать".
- Проходи, Андрей, - от тона приглашения по спине побежали мурашки.
С перепугу в этом тоне было услышано:
- Тебя в землю живьем закопать или сначала горло перерезать?
Я прошел и присел.
Посмотрел на свои руки и удивился, что они без наручников. Балмин и Букин когда "просто беседовали" со мной, не давали мне таких поблажек. Страховались, суки. Синдяйкин меня не боялся.
"Чего ему меня бояться, мордвину здоровому?", - оценил я старшего лейтенанта, - "Вдарит своим кулачищем - пробьёт грудную клетку как салфетку. Ему троих таких как я мало".
- Ты извини, что я тебя так поздно...
"Извини???", - про себя изумился я, - "Это он - мне??? "Извини?"
Впервые за двое с половиной суток передо мной кто-то извинился за доставленные неудобства.
- Ты ведь в Афгане служил?
"К чему бы это он? Земляк? Боевой Братан? Трое боевых братанов меня
- Как точно, товарищ старший лейтенант, - я всё еще реагировал на погоны по-армейски, как овчарка на апорт.
Есть погоны. Погоны на старшем по званию. Следовательно, в разговоре мне дозволено отвечать только "так точно" и "никак нет". В конце разговора мне, кроме того, разрешается ответить "есть!" и испросить разрешения удалиться: "разрешите идти?", а еще лучше "разрешите выполнять?".
