Скоро, очень скоро все, на ком погоны до майора включительно, станут для меня просто "эй, начальник", а на ком две больших звезды и выше - "гражданин начальник". Обладатели погон без просветов - сержанты и прапорщики - будут именоваться просто "командирами".
Убивает... Неизвестно почему, но убивает тюрьма уважение к погонам. Начисто вымывает уставной пиетет. Моё армейское:
- Я уважаю твои погоны!..
Обогатилось тюремным:
- ... не больше, чем затычку для ссаной дырки.
- Меня Николай Ильич зовут, - начальник изолятора верно понял мое уставное отношение к своим офицерским погонам и задал иной тон общения, - Я тут покушать тебе приготовил.
"Старший лейтенант" - это то звание в котором я застал своего ротного Бобылькова и в котором меня провожал не дембель мой последний ротный Тищенко. Когда я на операциях делал связь пятой роте, Бобыльков меня кормил прежде себя. Представить Тищенко, ласково предлагающего: "покушайте, товарищ сержант", я не мог, а потому насторожился и не зная, как мне правильно реагировать на угощение Синдяйкина и нет ли тут какого подвоха?
Николай Ильич достал из ящика стола буханку белого хлеба, банку говяжьей тушенки, нож и алюминиевую ложку. Поразило, что нож - настоящую финку, зоновской работы - начальник положил передо мной на стол так же как положил бы лист бумаги, без опаски.
"А я ведь даже без наручников", - оценил я доверие Синдяйкина.
- Сейчас чайку заварю, - Николай Ильич воткнул шнур от электрического чайника в розетку и выставил на стол две фаянсовых чашки и пачку индийского чая "со слоном".
Такой чай был в дефиците. Просто так в магазинах на прилавке не валялся. Значит, у начальника изолятора, есть блат в торговой сети.
"Уважаемый человек!", - оценил я Синдяйкина, - "Директор КПЗ! Весь город через него в тюрьму проходит".
Я вспомнил, что за трое суток весь мой рацион состоял из двух полбуханок черного хлеба и двух мисок жидких щей без мяса и почувствовал такой лютый голод, что церемониться с выставленными продуктами забыл и думать. В два движения вскрыл ножом банку, нарубил толстыми кусками хлеб и без смущения принялся описывать тушенку с хлебом. Когда мясо закончилось, от буханки мало что оставалось и я эту горбушку приберег к чаю. Голода я не утолил, а лишь притупил: мне бы еще два раза по стольку - было бы самое оно.
Чай заварился ароматный, крепкий, черный - Синдяйкин сыпанул заварки с бокалы по-честному.
- В каких войсках служил? - без нажима спросил Николай Ильич.
- В пехоте.
- Я в Германии, - признался начальник, - в танковых. Командир танка, старший сержант запаса. Дембель-75.
Я невольно посмотрел на погоны начальника и нашел, что с тех пор он значительно продвинулся по службе.
"Ему всего тридцать два, а он
В армии старшими лейтенантами становятся в двадцать три года, а в тридцать два уже носят две больших звезды и выцеливают в полковники.
"Кем бы мог стать я в свои тридцать два? Допустим, поступил бы в военное училище в прошлом году. Окончил бы его в двадцать три. В двадцать пять стал бы старшим лейтенантом, в двадцать восемь - капитаном. В тридцать два вполне мог бы быть майором. Если бы поступал не из войск, а сразу после школы, то майором бы ходил точно, а может даже и подполковником. А этот - всего лишь старлей. Как-то в милиции сложно звания даются".
- Воевал? - мягко допытывал Синдяйкин.
- Случалось.
- По врагам стрелял?
"Ах, вот он куда на мягких лапах крадется?", - осенился я догадкой, - "Стрелял ли я по врагам! А если стрелял по врагам, то стрелять по любым людям, советским или несоветским, для меня дело привычное и я вполне мог застрелить троих своих "потерпевших". Это его Балмин подослал!".
- Что вы, товарищ старший лейтенант, - горячо отказался я от своего героического прошлого, - Я в полку в столовой на посудомойке служил. Меня на операции брали только тарелки шоркать. У меня даже автомата своего не было.
Зря я так про Николая Ильича подумал. Никто его не подсылал. Балмин ему не сват и не брат. Учреждение ИВС подчиняется МВД, а Балмин проходит по прокурорскому ведомству. Синдяйкин ему никаким боком не подчинен. Балмин имеет право определять, где меня содержать под стражей, а начальник изолятора обязать принять меня по ордеру, содержать в условиях, исключающих побег, и выдать по требованию. Вот и всё их взаимодействие между собой. Ни любить того Балмина, ни дружить с ним начальник изолятора не обязан. Есть постановление о задержании - он примет арестанта. Нет такого постановления - гуляй, Вася, ешь опилки. В отношении меня Балмин все документы оформил аккуратно и начальник изолятора выполнил свою служебную обязанность - стеречь меня.
Ничего этого я в тот момент не понимал, бо был глуп и желторот.
Однако, Николай Ильич верно просчитал ход моих незрелых мыслей и не обиделся на мою подозрительность. Не от злого сердца подозревал я во всех врагов и стукачей.
