Он был нешуточно голоден - с таким остервенением не набрасываются на пищу даже после чарса. Нужно несколько дней поголодать, чтобы так возненавидеть пищу - рычать на неё, давиться и рыгать, но запихивать её в свою утробу, захлёбываясь от жадности запивать водой, не попадая кружкой в рот, набитый салом. Ел новичок отвратительно - не по-свински, а по-зверски, ничего человеческого не было в его повадке принимать пищу. Даже узбеки в ашхабадском автобате - вот уж зверьё! - и то за столом себя вели аккуратнее, по крайней мере, не рычали и не хрюкали.
Животное.
Скот.
Птюха - это кусок черного хлеба, твоя пайка на обед или на все сутки. Птюха может быть с ломоть, а может с полбуханки, смотря сколько выдадут. В КПЗ нам выдавали по половинке черного каждому. Сколько мы успели отщипнуть от своих паек под сало? По два-три укуса? Этой птюхой предстояло поужинать и умудриться оставить немного на завтрак, чтобы покушать со сладким чаем и продержаться до обеда, до новой птюхи. Маленький и плюгавый проглот оставил нас с Сиротой без ужина, завтрака и сала. Прикончив наши запасы, он, не вымыв и не обтерев сальных ладоней, потянулся к пачке "космоса" и, пачкая фильтры соседних сигарет, выцарапал одну из них.
Я вопросительно посмотрел на Сироту: "Это у вас так принято на тюрьме - зайти в хату к незнакомым людям и, не называя имени, сохраняя анонимность и полное инкогнито, выставить сидящих в ней людей на пайку, пусть дохнут с голоду?".
Вслух я этого не произнес, но Сирота верно понял мой взгляд.
Когда люди сидят в одной хате несколько суток, многие вещи становится не обязательно произносить - они понятны по взгляду, по движению.
Тогда я посмотрел на него по-другому: "Это что же получается? Этот скот ведёт себя по Понятиям, раз ты, Смотрящий, ничего ему не можешь сказать? Выходит, по Понятиям, можно вот так свободно завалить в хату и всех безнаказанно обожрать?".
В армии я не сталкивался ни с чем подобным и сейчас не знал как себя правильно вести. Понимал, что новенький нам нагрубил, но Сирота поставил меня в курс, что "на тюрьме кулак не гуляет", следовательно, бить его нельзя. Ничего другого я не видел - хотелось, не смотря на слабость, врезать ему разок промеж рогов, чтобы в чувство пришел, а потом немного добавить ума ногами. Если бы у меня были силы, я бы ни на какого Сироту смотреть не стал, а если бы полез заступаться, положил бы рядом и Сироту, но сил у меня не было никаких и потому я смотрел и ждал, как поведет себя Сирота.
- Щас бы чифирнуть ещё, - высказал нам своё пожелание новенький, глядя на две пачки чая и продолжая сыто отрыгивать.
Сирота взорвался.
Это не был буйный, добротного армейского образца взрыв, когда выделяются пятнадцать килотонн дури в тротиловом эквиваленте и подорванный боец идёт в отмашку против десяти человек.
Это не был истошный дворовый взрыв, с разрыванием рубахи на груди и вызовом: "Ну, кто тут на меня?!".
Это не был визгливый, скандальный взрыв возмущения "вас здесь не стояло!", обычный для советских очередей.
Это был тюремный, продуманный и дозируемый, управляемый, вкрадчивый, ласково-вежливый и подчеркнуто сдержанный взрыв, каким людей слабых загоняют под шконку, а тех, кто покрепче - в петлю. Этим взрывом, без шума, не повышая голоса, лишь негативной энергией огромной силы, накопленной годами чёрной неволи, обволакивают и парализуют, отбирая инициативу и подчиняя своей воле.
Сирота не шелохнулся, но я поразился перемене, в нём произошедшей:
Тело его напряглось и потеряло подвижность, будто отлитое из тяжелого чёрного чугуна. Движения лица застыли, ни жалости, ни сострадания, ни жажды крови, ничего человеческого, страстного не было в его лице, только потусторонняя отрешенность. Глаза сделались стылыми и стоялыми, как два омута в ноябре. Холодом тянуло от них, могильным холодом. Будто не в глаза ему смотришь, а стоишь на краю собственной могилы и остается последних полшага до того как твой гроб опустят в землю и по его алой крышке ударят комья земли.
Меня передёрнуло ознобом.
Когда с вами вступают в разговор при таких обстоятельствах, не ждите для себя ничего хорошего от его окончания. Хорошего не будет. Единственный для вас выход - мгновенно, подло, неожиданно для взявшего вас в оборот собеседника, выкидывать руку снизу вверх и что есть сил вогнать нож по рукоятку в горло или солнечное сплетение. Бейте насмерть - пока Сирота жив, он вас в живых не оставит.
Не бейте слабо! По рукоятку!
Для Человека это очевидно, для барана - спорно.
Спорно, потому, что страшно. Мало кто на это решится.
Страшно убивать теплокровного, но еще страшнее за свою шкурку - "как бы чего не вышло" - бараний ход мыслей и баранье понимание жизни. Адекватного ситуации понимания того, что "
