— Нам только до нее и обратно, — проговорил он. — Даже отпирать не буду. Заглянешь в окно, и пойдем назад.
Двадцать восемь шагов.
Касси не знала, зачем считала их, но почему-то это казалось ей очень важным. Впереди была спина Эйкке, и это тоже было важным. По дороге им попалась еще одна низкая дверь в стене, но Эйкке прошел мимо, и Касси не стала задерживаться. С каждым новым шагом она все меньше хотела знать, что там, за этим окошком. Догадывалась? Вряд ли. Даже в самых страшных кошмарах ей не могли присниться подвалы Арены.
И грязные, замученные, болезненно худые дети за решетками.
Сколько их было? Касси насчитала не меньше десятка. Ничего другого в тот момент она воспринимать не могла — только считать.
Один…
Два…
Три…
Вряд ли хоть кто-то из узников был старше нее. Немытые слипшиеся волосы, лохмотья на синеватых телах. И цепи. Казалось, они были толще рук и ног, которые приковывали к стенам.
А еще кольца. В нижних губах. У каждого мальчика и у каждой девочки. Касси зачем-то прикрыла ладонью рот, словно боялась, что и у нее в этом тартаре появилось такое же. Или она просто не пускала рвущийся наружу крик?
Три камеры. Лежанок в них не было, а пленники сидели на голом каменном полу, глядя в никуда и, кажется, не надеясь на спасение. Касси сжала свободную руку так, что заломило пальцы, а на глаза навернулись слезы. Но даже сквозь них она разглядела зеленый оттенок волос одного из мальчиков и фиолетово-белую косу одной из девочек.
Драконы!..
Касси отпрянула.
— Мои братья и сестры, — сдавленно произнес Эйкке, но она почти не слышала. В горле бурлили рыдания, и Касси боялась только, что сейчас, прямо здесь, они возьму над ней верх, и несчастные пленники, столь стойко принимающие свою судьбу, услышат ее преступную слабость. От этой мысли из груди поднимался стыд, окончательно лишая дыхания, и Касси, чувствуя, что еще чуть-чуть, и она потеряет сознание, бросилась по коридору назад. Туда, на волю, где нет этих стен, нет этого запаха, нет этих стонов, нет этой боли, нет этой безнадеги. Где есть воздух, где есть небо, где есть свобода и где есть жизнь. Вдохнула уже только на середине лестницы — и тут же в голос, без сил разрыдалась, выплескивая только что пережитый ужас и понимая, что он останется с ней навсегда.
Не было мыслей, не было эмоций, одно только желание — чтобы все увиденное оказалось неправдой. Да не могут же дети томиться в подвалах, сидеть на цепях и так спокойно ждать своей смерти! У них столько всего впереди! И какая разница, какого цвета у них волосы?
— За что?.. — едва выдавила она, почувствовав за спиной Эйкке. Он ответил быстро и бесстрастно, как будто готовился:
— За то, что драконы.
Касси замотала головой, не желая этого слушать.
— Они же дети! — выдохнула она. Эйкке повел плечами.
— Дети драконов, — напомнил он, и Касси вдруг заплакала еще отчаяннее. Выбралась на поверхность земли, пробежала несколько шагов, будто не желая оставаться рядом с Эйкке, но потом остановилась, сгорбилась, закрыла лицо руками…
A Эйкке замер, так и не добравшись до конца лестницы, пытаясь понять, что происходит с Кассандрой и как ему на это реагировать.
Он следил за каждым ее движением с той самой секунды, как открыл окошко на ведущей в темницу двери. Должен был увидеть, как Касси воспримет подобное зрелище. Отшатнется брезгливо или загорится ненавистью к врагам? А может, и вовсе обрадуется их неволе: уж больно яростно она возражала ему, когда он пытался объяснить, что драконы такие же люди, как она. Готовился отпор давать, а сам до дрожи боялся услышать из ее уст какую-нибудь непростительную жестокость и разочароваться навсегда. Уж больно обогрела однажды Кассандра. Стала вторым человеком, которому он доверился всей душой. И лишиться этого ощущения было действительно страшно.
Когда брови ее сошлись у переносицы, а на лице появилось выражение омерзения, у Эйкке внутри все подернулось холодом. Но следом ее губы задрожали, а глаза заблестели, переполненные слезами, и Эйкке смешался, не решаясь поверить. Могла ли она плакать из-за драконов? Вид несчастных пленников способен был разжалобить даже камень, а Касси вроде бы не отличалась жестокосердием. Но понимала ли она, кого жалеет? Или решила, что это обычные дети?
Эйкке последовал за ней, так и не получив ответа на этот вопрос. А сейчас смотрел на Касси, не способную успокоиться и словно бы оплакивающую загубленные драконьи судьбы, и ощущал, как отогревается сердце, успокоенное ее неравнодушием. Значит, правильно он ее почувствовал. И не было в Кассином сердце настоящей беспощадности, лишь внушенное людьми заблуждение. И жалела она его собратьев искренне, не думая, есть ли у них вторая ипостась, и страдала за них, и не понимала, как ей теперь всю эту мерзость принять и с ней жить.
И Эйкке не устоял.
