Раэл тоже предсказуемо не старел. И все чаще пропадал в иных мирах, и все меньше нуждался в ней, в Малевин. Как и Вейл. Какие ее выросшие дети. У Атристира в волосах появилась первая седина, а Малевин все чаще и чаще проводила дни в дремоте и ее путешествие во времени подходило к концу. Самое нелепое путешествие во времени из всех возможных, не иначе… Может быть потому, что она верила в возвращение домой, в свой мир, свое тело, которое ее более чем устраивало.
Она ждала смерти, с тихим спокойствием человека, сделавшего все, что должно на этом свете. Старухой, несмотря на плохо слушавшее ее тело и морщины, она себя не чувствовала. Будто ее разум и душа окуклились в том состоянии, в котором она попала в этот мир.
Дни, долгие, сероватые сливались один, окрашиваясь в цвета только когда приходили Раэл или Вейл — он уже лет десять как не был ей мужем, сменил имя, и внешность. Драконья сущность давала ему преимущества перед людьми этого мира.
— Почему ты согласилась стать моей женой? — спрашивал он. — Ты ведь меня не любила…
— Любила, несоглашалась она. — Просто… недостаточно?
— Если бы не ты, я бы вернулся в свой мир.
— Значит, моя любовь пригодилась, — отвечала Малевин.
Задремывала. А просыпаясь, видела перед собой Раэла.
— Мы ведь встретимся? — спрашивал он.
— Конечно… — отвечала Малевин. — У меня для тебя сюрприз.
Чем ближе она была к смерти, а значит к освобождению, тем счастливее она становилась. Ничто не могло дать ей этого ощущения счастья прежде. Быть может, когда придет момент последнего вздоха, она сможет отдать Раэлу то, что ему принадлежит?
В ней все еще теплилась надежда на то, что Раэлу не придется эти шестьсот лет страдать, не понимая даже, толком, что он чувствует. Да да, прошлое якобы менять нельзя и все такое… же какое это прошлое? Для всех оно будущее, даже для Малевин, ведь прежде она этого не переживала.
Она взяла с Раэла слово, что он будет с ней, когда она начнет всерьез умирать. Он не пришел. В час, когда стало понятно, что все, Малевин почувствовала, как ее душа выходит из тела, она будто увидела парящие над собственной грудью огни. Они действительно расцепились.
Где был в тот день Раэл? Почему он не пришел? Какой из миров он спасал в то мгновение? Когда спасение его самого было так близко, только руку протяни…
Малевин протянула руку, сухую, старческую руку. Прошептала:
— Раэл…
Сиделка положила ей на губы кусочек льда, думала, должно быть, что старая леди бредит.
Все шло своим чередом, можно считать.
— Кинжал, — проскрипел ее старческий голос. Подарок короля Раэла, лежавший под подушкой ей тут же вложили в руку. «Вы мой верный клинок, леди Малевин» — пронеслось у нее в голове. Второй рукой она сняла со своей груди его душу, поднесла к лезвию, опустила ставшую неуклюжей руку. — Мой кинжал, подарок короля Раэла. Передать Атристиру, сказать… Сказать чтоб передал…
Договорить она не успела. Умерла.
Это не страшно. Совсем не страшно, когда знаешь, что ждет впереди…
Вновь мгновение, или вечность пустоты. Вновь тишина. Снова свет вдалеке,
Ее ступни касаются… Малевин почти не удивилась, когда увидела себя на столичной мостовой времен молодости тетушка Имоджин.
Малевин оглянулась. Одних знакомых ей зданий уже не было, других еще не было… Она застыла в безвременье, вне прошлого и будущего, как тот несчастный кот из опытов знаменитого физика.
В конце улицы она увидела женскую фигуру, смутно знакомую, почти родную, от этого непонятного чувства сводит грудь, оно почти невыносимо, это чувство узнавания. Она удаляется, и Малевин бежит за ней, по серому, словно покрытому пеплом пустому городу. Ее узкие ступни оставляют в этом пепле след. Следов Имоджин не видно.
Они минуют старый город, выходят к порту, почти уже не действующему, разве что туристические кораблики, качаются на волнах, точно верные соратники. Идет дождь, но земли он не достигает. Белое платье на тетушке Имоджин приобретшее под дождем неопределенный цвет, так же, кстати, как и ее собственное черное. Малевин вдруг понимает, что ее тело снова молодо, и что по спине струятся, и падают в глаза ее привычные, не слишком густые, светлые волосы. Тетушка стоит, погруженная в себя, и в руках у нее — белый треугольник. Это письмо, так складывали во время войны похоронные извещения.
Тетушка Имоджин выпускает этот треугольник из рук, он взлетает над водой, превращаясь в самолетик.
— Все будут счастливы, — говорит знакомый голос за спиной. — Рано или поздно все будут счастливы, Малевин. Снова став моей частью.
— Зачем такие сложности? — спросила Малевин. — Зачем было вообще со всеми нами возиться, создавать миры, наделять нас душами? Мы могли бы всегда пребывать в вас, всегда быть вашей частью.
Госпожу Света вдруг будто перекосило.
