Она много еще хотела чего добавить, но всяким там путешественницам во времени слова не давали, язык намертво прилип к небу. Что ж, не словами так делами будет помогать Малевин наступлению светлого будущего. Вейл ходил за Малевин по пятам. После того, разумеется, как Малевин сумела его уговорить носить одежду. Он научился говорить: «Что это», и послушно повторял услышанные ответы.
Они с Раэлом были словно две стороны одной медали: чем дольше король жил будучи вампиром на вечном голодном пайке — а отсутствие человеческой крови и человеческих же душ было для него голодным пайком, тем меньше эмоций у него оставалась. Даже злость исчезла. Та самая злость, которая заставляла его сгибать и разгибать железную кочергу по сотне раз за ночь. Та самая, которая не давала ему проводить советы без того, чтобы не исцарапать ногтями подлокотники кресла…
Теперь ему действительно не требовалось присутствие Малевин в качестве щита между ним и миром. Они подолгу беседовали, иногда к ним присоединялся Атристир, раз или два в неделю приезжавший к брату в обществе пары-тройки дворян, которым Раэл доверял. Через них он управлял государством почти не появляясь в столице.
Иногда он исчезал из замка, уходил куда-то вместе с Тенью, возвращался страшным, бледным, возбужденным кровью убитых им вампиров. Запирался в башне, сидел там по несколько суток безвылазно. Даже с Малевин разговаривал через дверь.
Она выходила к советникам, или к гонцам, прибывшим из разводила руками
— Его величество не может вас принять.
Атристир делал первые робкие шаги на ниве правления. Хотя его, конечно, мало кто принимал всерьез. По настоянию раэла его Атристира короновали, почти тайно. теперь в Хоккате было два короля.
Так вот… Вот что было общим для Вейла и Раэла. Оба они были чего-то лишены. Или думали что лишены. Один как заведенный твердил чуть что: Я машина для убийств, я лишен чувств, убейте меня… Другой, едва научившись строить предложения, тут же спросил, глуп ли он. Причем глупым он счел себя только потому, что не знал, отчего светит солнце, и как летают птицы…
Малевин предложила Вейлу разобраться самостоятельно, извлекла из памяти остатки знаний по школьной программе физики, химии и биологии, и совершенно очаровала этими знаниями Вейла.
Ученик вскоре перерос учителя, но успел полюбить ее. Сложно сказать, во что он бы влюблен больше: в знания, которые она ему дала, или в нее саму…
И однажды Малевин сдалась. Должно быть на нее повлияла атмосфера договорных браков и долгое воздержание. Или тот факт, что даже Раэл женился, чтобы избежать лишних пересудов, впрочем, более странного брака Малевин не видела. Все больше и больше ее тяготило одиночество. Вейл стал если не спасением, то возможностью отгородиться от него, спрятаться за его широкими плечами. К алтарю ее вел Раэл.
Она обменялась кольцами с подающим надежды студентом королевской Академии под раскидистым дубом в королевском парке. Брачные клятвы у них приняла Светлейшая мать Клара…
История двигалась, никуда не сворачивая.
Две души Малевин то сплетались воедино, то, она чувствовала это, разделялись. Чем счастливее она была, тем сильнее они разделялись, а потому Малевин изо всех сил, всеми способами пыталась быть счастлива. Получалось с большим трудом. И чем больше она пыталась быть счастлива, тем тоскливее ей становилось.
Каждый вечер она думала: вот бы проснуться там, в своем времени, в своем мире, в своей крошечной квартирке.
Она старела, и приветствовала свое старение. Ее дети росли, и она радовалась этому… И Вейл уже не нуждался в ней больше, по-крайней мере не как в наставнике. Он с ужасом понял, что не стареет, когда у Малевин появились морщины и седые волосы, а фигура потеряла прежние соблазнительные формы. Особо она не расстраивалась — она все еще не чувствовала себя в этом теле хозяйкой. До этого Вейл перемен в жене не замечал, занятый всякими важными делами, двигая научный мир вперед семимильными шагами. Они и виделись то довольно редко, когда у обоих было свободное время.
— Ты проживешь долгую жизнь дорогой, — уверила его Малевин. — Очень очень долгую.
Он поцеловал ее ладонь.
— Если бы не ты, я бы предпочел вернуться в свой мир.
Малевин покачала головой.
— Это было бы слишком печально. Я думаю, для этого ты слишком на своем месте… было бы печально, если бы такой мощный ум был бы растрачен на охоту за оленями…
— А ты? — спросил он серьезно, по старой привычке кладя ей голову на колени. — Ты на своем месте?
— Может да, — ответила Малевин. — Может нет. Пока я на этом месте, мне не видно картины в целом. Но когда я перемещусь на другое место, я смогу оценить свою прежнюю позицию с иного ракурса.
— Там, на новом месте мы встретимся?
Язык как всегда прилип к небу, о будущем она все еще не могла говорить.
