Кажется, я уже упоминал, что мой друг мог полностью переключаться на другие проблемы, но никогда я не поражался этому больше, чем в то весеннее утро в Корнуолле, когда он в течение двух часов рассуждал о кельтах, кремневых наконечниках и черепках, причем так беззаботно, словно загадочного дела не было и в помине. Однако по возвращении в коттедж мы обнаружили, что нас дожидается посетитель, сразу же вернувший нас к обстоятельствам дела. Нам не нужно было его представлять. Гигантская фигура, изборожденное глубокими морщинами грубое лицо, горящие глаза, орлиный нос, достававшая почти до потолка седеющая голова, золотистая борода с проседью, пожелтевшая возле губ от неизменной сигары – все эти приметы были отлично известны и в Лондоне, и в Африке, и могли принадлежать лишь доктору Леону Стерндейлу, прославленному путешественнику и охотнику на львов.
Мы слышали, что он живет где-то поблизости, и пару раз замечали на торфяных болотах его высокую фигуру. Но он не стремился к знакомству с нами, да и нам это не приходило в голову, ибо все хорошо знали, что именно любовь к уединению побуждает его жить в маленьком домике, затерявшемся в глухом лесу Бичем-Эрраэнс. Там он жил в полном одиночестве, окруженный книгами и картами, сам занимался своим нехитрым хозяйством и не особенно интересовался делами соседей. Поэтому меня удивила настойчивость, с которой он пытался выяснить, удалось ли Холмсу хоть как-то продвинуться к разгадке этой непостижимой тайны.
– Полиция в тупике, – сказал он, – но, может, ваш богатый опыт подскажет какое-то приемлемое объяснение? Прошу вас довериться мне, ведь за время моих частых приездов сюда я очень близко познакомился с семьей Тридженнисов – они даже приходятся мне родственниками со стороны матери, здешней уроженки. Естественно, их ужасная судьба стала для меня огромным потрясением. Должен сказать, что я направлялся в Африку и уже был в Плимуте, когда сегодня утром узнал об этом событии. Разумеется, я тут же вернулся, чтобы помочь расследованию.
Холмс поднял брови.
– Из-за этого вы пропустили пароход?
– Поеду следующим.
– Боже мой, вот это дружба!
– Говорю вам, что мы родственники.
– Да-да, по материнской линии. Багаж уже был на борту?
– Не весь, большая часть осталась в гостинице.
– Понятно. Но ведь эта новость никак не могла попасть в утренние плимутские газеты.
– Нет, сэр. Я получил телеграмму.
– Позвольте спросить, от кого?
По худому лицу исследователя пробежала тень.
– Вы чрезвычайно любопытны, мистер Холмс.
– Это моя работа.
Доктор Стерндейл с трудом обрел относительное спокойствие.
– Не вижу причин скрывать это от вас, – сказал он. – Телеграмму мне прислал священник, мистер Раундхей.
– Благодарю вас, – сказал Холмс. – Что касается вашего вопроса, то я могу ответить, что мне еще не вполне ясна суть дела, но я твердо рассчитываю прийти к определенному заключению. Говорить что-то еще было бы пока преждевременно.
– Не могли бы вы сказать, подозреваете ли вы кого-нибудь конкретно?
– Увы, на это я не могу вам ответить.
– В таком случае я напрасно потерял время. Не стану более вас задерживать.
Недовольный результатом беседы, знаменитый путешественник стремительно вышел из коттеджа. Через пять минут за ним последовал Холмс. Он отсутствовал до самого вечера, а когда вернулся, по его медленной походке и усталому лицу я понял, что особого успеха он не добился. Взглянув на ожидавшую его телеграмму, он бросил ее в камин.
– Это из плимутской гостиницы, Уотсон, – пояснил он. – Я узнал у священника, как она называется, и телеграфировал туда, чтобы проверить слова доктора Леона Стерндейла. Похоже, он действительно ночевал там сегодня, и часть его багажа действительно ушла в Африку; сам же он вернулся, чтобы присутствовать при расследовании. Какой вывод вы из этого сделаете, Уотсон?
– Видимо, его очень интересует это дело.
– Да, очень интересует. Вот нить, которую мы еще не схватили, а ведь с ее помощью можно распутать весь клубок. Но не падайте духом, Уотсон, я совершенно уверен, что мы еще не все знаем. Когда мы узнаем побольше, все трудности останутся позади.
Я никак не предполагал ни того, что слова Холмса сбудутся так скоро, ни того, каким странным и жутким окажется неожиданный поворот событий, открывший перед нами совершенно новую линию расследования. Утром, во время бритья, я услышал стук копыт и, выглянув из окна, увидел двуколку, которая галопом неслась по дороге. Когда она остановилась у ворот, из двуколки выпрыгнул наш друг священник и помчался к дому по садовой дорожке. Холмс был уже полностью одет, и мы поспешили навстречу гостю.
От волнения тот не мог произнести ни слова, но через несколько секунд, тяжело дыша и глотая слова, он все же заговорил.
– Мы во власти дьявола, мистер Холмс! – воскликнул он. – Мой несчастный приход оказался во власти дьявола! У нас орудует сам Сатана! Мы все в его руках! – Он приплясывал от возбуждения, и это было бы смешно, если бы не его мертвенно-бледное лицо и испуганный взгляд. В конце концов он все-таки выпалил свою ужасную новость:
