– Мистер Мортимер Тридженнис умер сегодня ночью с точно такими же симптомами, что и у всей его семьи!
Холмс вскочил на ноги, мгновенно преисполнившись энергии.
– В вашей двуколке нам хватит места?
– Да, конечно.
– Тогда, Уотсон, завтрак придется отложить. Мистер Раундхей, мы полностью в вашем распоряжении! Скорей, скорей – пока там ничего не тронули!
Мортимер Тридженнис занимал в доме священника две угловые комнаты, расположенные одна над другой. Внизу была просторная гостиная, наверху – спальня. Окна выходили на площадку для игры в крокет. Мы опередили и доктора, и полицию, так что все осталось на своих местах. Позвольте мне точно описать сцену, представшую нашим глазам в то туманное мартовское утро. Она навеки врезалась в мою память.
В комнате царила ужасная гнетущая духота. Если бы вошедшая утром служанка не распахнула окно, дышать было бы просто нечем. Это отчасти объяснялось тем, что на столе в центре комнаты еще горела и дымила лампа. У стола, откинувшись на спинку кресла, сидел мертвец; его жидкая бородка стояла торчком, очки были сдвинуты на лоб, а на обращенном к окну смуглом худом лице застыло выражение того же ужаса, которое мы видели на лице его покойной сестры. Судя по скрюченным пальцам и сведенным судорогой рукам и ногам, он умер в пароксизме страха. Он был полностью одет, хотя, судя по некоторым признакам, одевался второпях. Мы уже знали, что ночь он провел в своей постели и что трагический конец настиг его рано утром.
Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился, внешнее бесстрастие внезапно сменилось бешеной энергией. Он мгновенно подобрался и насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло, руки и ноги вибрировали от напряжения. Он выскочил на лужайку, влез обратно через окно, осмотрел комнату, промчался наверх, в спальню – точь-в-точь как гончая, почуявшая дичь. Быстро оглядев спальню, он распахнул окно, что, кажется, дало новую причину для возбуждения, так как он высунулся наружу с громкими восклицаниями интереса и радости. Затем он ринулся вниз по лестнице, выбежал в сад, упал ничком на лужайку, вскочил и снова бросился в комнату – и все это с пылом охотника, настигающего дичь. Он тщательно обследовал лампу, которая с виду была самой обычной, и измерил ее резервуар. Затем с помощью лупы внимательно осмотрел слюдяной абажур, закрывавший верх лампового стекла, и, соскоблив немного копоти с его наружной поверхности, ссыпал ее в конверт, а конверт спрятал в бумажник. Наконец, после появления полиции и доктора, он поманил к себе священника, и мы втроем вышли на лужайку.
– Рад сообщить вам, что мое расследование привело к некоторым результатам, – объявил он. – Я не намерен обсуждать это дело с полицией, но буду чрезвычайно признателен, мистер Раундхей, если вы соблаговолите обратить внимание инспектора на окно в спальне и лампу в гостиной. И то, и другое по отдельности наводит на определенные размышления, а вместе приводит к почти однозначным выводам. Если полицейским понадобятся дополнительные сведения, буду рад видеть любого из них у себя в коттедже. А теперь, Уотсон, я думаю, нам лучше заняться чем-нибудь другим.
Возможно, полицейских возмутило вмешательство частного сыщика, а может, они вообразили, что находятся на верном пути; во всяком случае, в ближайшие два дня мы ничего о них не слышали. В это время Холмс мало бывал в нашем коттедже, а если бывал, то он проводил время в размышлениях или просто курил; но в основном он в одиночку гулял по окрестностям, по возвращении ни словом не упоминая о том, где был. Тем не менее, один опыт Холмса помог мне понять его линию расследования. Он купил лампу – точную копию той, что горела в комнате Мортимера Тридженниса в утро трагедии. Заправив ее тем же маслом, каким пользовались и в доме священника, он тщательно высчитал, за какое время оно выгорает. Другой его опыт оказался не таким безобидным, и я вряд ли когда-нибудь о нем забуду.
