– Вы, вероятно, помните, Уотсон, – однажды заметил он, – что во всех показаниях, которые мы слышали, есть нечто общее. Это касается воздействия атмосферы комнаты на того, кто входил туда первым. Помните, как Мортимер Тридженнис, описывая свой последний визит в дом братьев, упомянул, что доктор, войдя в комнату, едва не лишился чувств и упал в кресло? Неужто забыли? Ну, а я готов утверждать, что все было именно так. Дальше – помните ли вы, как экономка, миссис Портер, говорила нам, что ей стало дурно, когда она вошла, и ей пришлось открыть окно? А во втором случае – после смерти Мортимера Тридженниса – вы вряд ли можете забыть ужасную духоту в комнате, хотя служанка уже распахнула окно. Как я потом узнал, ей стало до того плохо, что она слегла. Согласитесь, Уотсон, это очень показательно. В обоих случаях одно и то же явление – ядовитая атмосфера. В обоих случаях в комнатах также что-то горело, в первом случае – камин, во втором – лампа. Огонь в камине был еще нужен, но лампу зажгли, когда уже полностью рассвело – это видно по уровню масла. Зачем? Тут явно есть какая-то связь между огнем, удушливой атмосферой и сумасшествием или смертью этих несчастных. Надеюсь, это ясно?
– Да, пожалуй, что так.
– Во всяком случае, мы можем принять это как рабочую гипотезу. Тогда предположим, что в обоих случаях там горело некое вещество, вызывающее странный токсический эффект. Что ж, отлично. В первом случае – с семьей Тридженнисов – это вещество положили в камин. Окно было закрыто, но ядовитые пары, естественно, в определенной степени уходили в дымоход. Поэтому действие яда оказалось слабее, чем во втором случае, когда у паров не было выхода. Это видно по результатам: в первом случае была убита только женщина как более уязвимое существо, а у мужчин временно или навсегда наступило умопомешательство, что, очевидно, является первой стадией отравления. Во втором случае результат достигнут полностью. Таким образом, факты как будто подтверждают теорию яда, который выделяется при сгорании некоего вещества.
Следуя этой цепочке рассуждений, я, разумеется, рассчитывал найти в комнате Мортимера Тридженниса некоторые остатки этого вещества. По всей видимости, их надо было искать на слюдяной полке или дымозащитном кожухе лампы. Естественно, там оказались хлопья сажи, а по краям – кайма коричневого порошка, который не успел сгореть. Как вы видели, половину этого порошка я соскоблил и положил в конверт.
– Почему же только половину, Холмс?
– Препятствовать работе официальной полиции не в моих правилах, Уотсон. Я оставил им все улики, которые нашел. Яд все еще остается на абажуре – если им хватит сообразительности его найти. А теперь, Уотсон, зажжем нашу лампу. Тем не менее, мы примем меры предосторожности и, чтобы не допустить преждевременной гибели двух достойных членов общества, откроем окно, а вы садитесь возле него в кресло – если только, как здравомыслящий человек, не откажетесь принять участие в опыте. О, кажется, вы решили не отступать? Не зря я всегда верил в вас, дорогой Уотсон! Это кресло я поставлю напротив вас, так что мы окажемся лицом друг к другу и на одинаковом расстоянии от яда. Дверь оставим полуоткрытой. Теперь мы сможем наблюдать друг за другом, и, если симптомы окажутся угрожающими, опыт следует немедленно прекратить. Надеюсь, все ясно? Итак, я вынимаю из конверта порошок или то, что от него осталось, и кладу на горящую лампу. Готово! Теперь, Уотсон, садитесь и ждите.
Ждать пришлось недолго. Едва я уселся, как почувствовал тяжелый, приторный, тошнотворный запах. После первого же вдоха рассудок перестал мне подчиняться. Перед глазами закружилось густое черное облако, и я внезапно почувствовал, что в этом облаке, пока что незримом, но готовом поразить мои смятенные чувства, таится все самое ужасное, чудовищное и порочное, что только есть на свете. Кружась и колыхаясь в этом черном тумане, смутные призраки возвещали неизбежное появление ужасного существа, одна лишь тень которого погубит мою душу. Я похолодел от ужаса. Волосы встали дыбом, глаза выкатились из орбит, рот широко открылся, а язык стал как ватный. В голове так шумело, что казалось, будто мозг вот-вот разлетится вдребезги. Я попытался крикнуть, но, услышав донесшееся откуда-то издалека хриплое карканье, с трудом сообразил, что это мой собственный голос. В ту же секунду, отчаянным усилием прорвав зловещую пелену отчаяния, я увидел перед собой лицо Холмса – белую маску, искривленную гримасой ужаса; точно такое же выражение я недавно видел на лицах умерших. Эта зловещая картина на секунду принесла мне просветление и придала сил. Я вскочил с кресла, обхватил Холмса и мы вместе, шатаясь, потащились к выходу, а потом упали на траву и лежали там бок о бок, чувствуя, как яркие солнечные лучи рассеивают сковавший нас ужас. Он медленно исчезал из наших душ, подобно утреннему туману, пока к нам окончательно не вернулся рассудок, а с ним и душевный покой. Мы сидели на траве, вытирая холодный пот, и с тревогой смотрели друг на друга, отмечая последние следы опасного эксперимента.
