– Честное слово, Уотсон, – нетвердым голосом сказал наконец Холмс, – я ваш должник. Примите мои извинения и благодарность. Непростительно было ставить подобный опыт даже на самом себе, и вдвойне непростительно вмешивать в него друга. Поверьте, я искренне об этом сожалею.
– Вы же знаете, – с чувством ответил я, тронутый небывалой сердечностью Холмса, – что для меня помогать вам – величайшая радость и привилегия.
Тут он снова заговорил своим обычным, полушутливым-полускептическим тоном.
– И все-таки, дорогой Уотсон, сводить себя с ума было излишне, – сказал он. – Конечно, беспристрастный наблюдатель наверняка заявил бы, что мы сошли с ума еще до этого, раз уж решились на проведение столь безрассудного опыта. Признаться, я никак не ожидал, что эффект может оказаться таким внезапным и сильным. – Бросившись в коттедж, он вынес на вытянутой руке горящую лампу и швырнул ее в заросли ежевики. – Пусть комната немного проветрится. Ну, Уотсон, теперь, надеюсь, у вас нет никаких сомнений в том, как произошли обе эти трагедии?
– Ни малейших.
– Однако причина так же непонятна, как и раньше. Пойдемте в беседку и там все обсудим. У меня до сих пор в горле першит от этой гадости. Пожалуй, следует признать: все факты указывают на то, что в первом случае преступником был Мортимер Тридженнис, хотя во втором он же оказался жертвой. Прежде всего, нельзя забывать, что в семье произошла ссора, а потом наступило примирение. Неизвестно, насколько серьезной была ссора и насколько искренним – примирение. Тем не менее, этот Мортимер Тридженнис с его лисьей мордочкой и поблескивающими из-под очков хитрыми глазками-бусинками кажется мне человеком довольно-таки злопамятным. Далее, помните ли вы, что именно он сообщил нам о чьем-то присутствии в саду, чем на время отвлек наше внимание от истинной причины трагедии? Чтобы навести нас на ложный след, у него был определенный мотив. Наконец, если не он бросил порошок в камин, когда выходил из комнаты, то кто же это сделал? Ведь все произошло сразу после его ухода. Если бы появился новый гость, семья, конечно, встала бы из-за стола. Кроме того, в тихом Корнуолле после десяти вечера в гости не ходят. Итак, все факты свидетельствуют, что преступником был Мортимер Тридженнис.
– Значит, он покончил с собой!
– Да, Уотсон, на первый взгляд такое предположение кажется вполне возможным. Человека, взявшего грех на душу и погубившего собственную семью, угрызения совести могли довести до попытки самоубийства. Тем не менее, против этой версии имеются кое-какие веские доводы. К счастью, в Англии есть человек, который все об этом знает, и я позаботился о том, чтобы сегодня же мы услышали нужные факты из его собственных уст. А-а! Он пришел немного раньше времени. Проходите сюда, мистер Стерндейл! Мы проводили в доме химический опыт, и теперь наша комната не годится для приема такого выдающегося гостя.
Я услышал стук садовой калитки, и на дорожке показалась величественная фигура знаменитого исследователя Африки. Развернувшись, он с некоторым удивлением направился к неказистой беседке, в которой мы сидели.
– Вы посылали за мной, мистер Холмс? Я получил вашу записку около часа назад и вот пришел, хотя совершенно непонятно, почему я должен приходить по вашему вызову.
– Вероятно, мы проясним этот момент в ходе нашей беседы, – сказал Холмс. – А пока я очень признателен вам за то, что вы соизволили прийти. Простите за этот неформальный прием на открытом воздухе, но мы с моим другом Уотсоном чуть было не добавили новую главу к «Корнуоллскому ужасу», как это называют газеты, и поэтому предпочитаем теперь чистую атмосферу. Может, так даже лучше – ведь мы сможем разговаривать, не опасаясь чужих ушей, поскольку это дело касается вас лично, причем самым интимным образом.
Путешественник вынул изо рта сигару и сурово уставился на моего компаньона.
– Решительно не понимаю, сэр, – сказал он, – какое дело может касаться меня лично, причем самым интимным образом.
– Убийство Мортимера Тридженниса, – ответил Холмс.
На секунду я пожалел о том, что при мне нет оружия. Лицо Стерндейла побагровело от ярости, глаза засверкали, вены на лбу вспухли, как веревки и, стиснув кулаки, он бросился к моему компаньону. Но тотчас остановился и отчаянным усилием воли вновь обрел ледяное спокойствие, в котором, возможно, таилась даже большая опасность, чем в прежней яростной вспышке.
– Я так долго жил среди дикарей, вне закона, – сказал он, – что привык сам устанавливать для себя законы. Не забывайте об этом, мистер Холмс, так как я не хочу вам навредить.
– Да и я не хочу вам навредить, доктор Стерндейл. Иначе с учетом того, что я знаю, я послал бы не за вами, а за полицией.
Стерндейл сел, тяжело дыша – возможно, впервые за всю богатую приключениями жизнь его сразил благоговейный страх. Противостоять спокойной уверенности Холмса было совершенно невозможно. Наш гость немного помедлил, возбужденно сжимая и разжимая огромные кулаки.
